ПРОЧТЕННОЕ

[Рокса]

Вот заметка Захара Прилепина (анально-мышечный человек с полной квартелью информации) навсегда обожженный Афганом, порядочный ретроград в политических взглядах своих, но при этом пишущий насотящую ароматныю, вкусную, глубокую русскую прозу, пронизанную звуковой музыкой сфер и зрительной любовью ко всему живому. Так описывали любовь физическую пожалуй только Куприн и отчасти Аксенов. А заметка совершенно звуко-зрительная с легкой примесью анальной жалобы и совершенным утвержцдением о том что миром в наше время правит квартель информации.


[h=1]Высшая каста. Читатели и нечитатели. Почему образованные люди чаще попадают в элиту?[/h]

текст: http://www.medved-magazine.ru/search/?author=10Захар Прилепин

http://www.medved-magazine.ru/search/?tag=%D0%97%D0%B0%D1%85%D0%B0%D1%80%20%D0%9F%D1%80%D0%B8%D0%BB%D0%B5%D0%BF%D0%B8%D0%BDЗахар Прилепин

Ехали тут в поезде с писателем Елизаровым и вспоминали всякие дурацкие вопросы, которые задают случайные знакомые, вдруг узнавшие, что имеют дело с живым писателем. Я тут же вспомнил фразу, которая добивает лично меня: «Подарил бы книжку!» По этой фразе я сразу узнаю глубоко нечитающего человека. Всерьез читающий так не скажет никогда.То, что фраза бестактна, уже второй вопрос, хотя и бестактна тоже. Это как если я познакомлюсь в метро с зубным врачом и тут же скажу ему: «А поехали к тебе полечим мой зуб?» Или столкнусь у ларька с таксистом, потреплюсь с ним минуту и предложу: «Покатай меня после работы? Нам с женой надо в “Детский мир”…» «Подарил бы книжку!», а? Иногда это звучит как, например, «Хули ты жмешься, дружок?»Иногда, скажем, так: «Ну неси, чего ты там сочиняешь, сочинитель, почитаю уж, заценю».Такое ощущение, что мои книжки лежат слипшимися бумажными тоннами в моем доме, а я только и думаю, кому бы их подарить, пока не истлели.Если кто из читателей не в курсе, поясню: автору (если он только издается не за свой счет) дают в издательстве, как правило, экземпляров пять, ну десять его книги, которые обычно раздариваются в течение двадцати минут родным и близким. Писатели, не имеющие ни одного экземпляра отдельных своих сочинений, – это очень частый случай. Мой, кстати, тоже.Проще говоря: чтобы подарить свою книжку, надо пойти и купить ее (даром, что она просящему и не нужна вовсе, ему ж просто хочется, чтоб она дома лежала, а он будет, иронично скалясь, показывать знакомым автограф этого чудака).Так что, если у меня продавец обуви просит книгу, я могу смело в ответ попросить у него ботинок с автографом. И пусть попробует не дать: сразу всем расскажу, что он оборзел и зазнался.Позавчера пошли в некий магазин с женою, там меня узнала администратор, загонявшая мое имя в базу, и сразу, на полном серьезе, взяла быка за рога:– Господин Прилепин, наверное, я покажусь вам наглой, но, знаете, презентуйте мне вашу книгу! Только хорошую! Это ее «только хорошую» меня вообще растрогало. Всякую хрень, типа, не предлагай, голубчик, я этого не люблю. «У меня хороших нет, – хотелось ответить, – белиберда какая-то получается в основном».Но я твердо пообещал: - Обязательно! – Конечно, – поддержала она меня в моем рвении, – а то где я ее возьму – вашу книгу?– Еще бы, – снова согласился я, – где в наше время книгу достанешь!Тут она удивительным образом различила некоторую иронию в моем голосе и уверенно парировала:– А мне некогда по книжным магазинам ходить! Это да, это да. А то я не понимаю проблемы трудового человека. Я сам могу сходить в магазин и принести оттуда книгу с автографом, чем же мне еще заниматься. Пересказывал я все это, напомню, Михаилу Елизарову. В ответ Миша сказал, что в его списке любимых вопросов наиболее ценен следующий: «О чем пишешь, Миш?»
Так нечитающий человек поддерживает разговор с писателем – чтоб, типа, было о чем поговорить.
Я тоже этот вопрос очень люблю.
Вы читали книги Михаила Елизарова? «Ногти», скажем? Или «Библиотекарь»? Можете сказать, про что он пишет? Про ногти? Про библиотекарей?
– Александр Сергеевич, да ты писатель! О чем пишешь?
– Про разное. Исторические вещи есть: про капитана и его дочку. Есть про негра одна книжка, но еще не законченная. Про дворянство пишу. Про статских советников иногда...
– Лев Николаевич, да ты сочинитель? Про что книги-то?
– Про войну есть несколько маленьких рассказов и один большой роман. Но в этом романе не всегда про войну. Там много других событий: охота, шампанское пьют, еще разное другое... Есть про адюльтер-роман. Там, кстати, про скачки немного. Для детей тоже пишу... разные познавательные сказки. Сейчас просто пишу размышления... Исповеди в том числе...
Сказать, что я или Елизаров очень сильно страдаем от таких вопросов, это, право слово, смешно. Никто не страдает, конечно.
Просто этот разговор подтолкнул меня ко вполне элементарным размышлениям о нечитающих людях вообще.
Они ведь не только успешно демонстрируют дурной вкус.
Литератор Павел Басинский сказал на днях очень серьезную вещь, которую я все как-то не решался произнести.
«Нечитающие люди – это низшая каста», – заявил Басинский.
Я все берег себя от этого, самому мне противного, писательского, или, возьмем шире, интеллигентского высокомерия, которое, к слову сказать, никогда мне и не было свойственно, хотя бы потому, что не интеллигентом, ни тем более интеллектуалом я себя не считаю вовсе. Но, вслушавшись в аргументацию моего старшего сотоварища, я окончательно понял его простую и очевидную правоту.
Басинский говорит о том, что спрос на людей, способных читать и понимать, писать и внятно излагать текст, всегда будет очень высок. В любой сфере человеческой деятельности.
Если человек видит свою будущность не в качестве разнообразной прислуги, а в качестве субъекта, управляющего пусть не миром, но хотя бы его частью, ему от этого никуда не деться. Он будет читать. Более удобного способа упорядочить свои представления о мире еще не придумано.
Остальные могут словить короткое счастье, например, в роли «быков», получить свою сауну с б…ми, которые, кстати, тоже не очень читают, хату – в случае долгой форы – с ремонтом, ну и ключи от «бэхи», в обществе которой «бык» будет сфотографирован на свой двухметровый надгробный памятник.
Хороший человек, не спорим, вполне может ничего не читать. Умный человек, тем паче государственный муж, не читать не может. Более того, запас гуманитарных знаний – одна из немногих вещей, которая позволяет отличить чиновника от политика.
Иногда, на какой-то срок, выигрывают чиновники, но в конечном итоге их всегда съедают либо «чикагские мальчики», либо недоучившиеся, но очень начитанные семинаристы.
Дремучее быдло никогда не оказывается на вершине власти – хоть политической, хоть экономической, хоть финансовой.
Мне попался недавно в руки русский список «Форбс»: я обнаружил там четырех миллиардеров, знакомых мне лично. Не скажу, что это самые приятные или самые честные люди из числа известных мне, но как минимум они начитанные люди.
Да, свои миллиарды они получили никак не благодаря Достоевскому или Набокову, но – странный парадокс – все они знают и о первом, и о втором, и еще о том, чем Томас Манн отличается от Генриха Манна. И я далеко не уверен, оказались бы они в этом списке, если б думали, что «Муму» написал Тургенев, а памятник почему-то поставили Гоголю.
В виду того, что свою кромешную глупость им сравнить не с чем, глупцы физически не способны разглядеть и осознать чужой интеллект, они используют свое малоумие как мерило мира и точку отсчета
Далеко в историю мы ходить не будем, но всякий может полистать на досуге энциклопедию, чтобы выяснить, что мужи, определившие ход человеческой истории, сплошь и рядом то изучали философию, то писали стихи, то любили театр... ну и так далее, так далее и еще далее – все так же.
Даже бунташные крестьянские (на самом деле – казачьи) вожди, и те были людьми серьезной выделки. Иван Болотников при ближайшем рассмотрении оказывается блестящим авантюристом, разговаривающим на нескольких языках, к тому же отлично владеющим той разновидностью устной речи, что выдает человека вдумчивого и книжного. Разин так вообще долгое время был дипломатом и говорил то ли на шести, то ли на семи языках – он был элитарий своего времени, а не только кровавый отморозок.
Во власть, да, могут попасть злые, ограниченные, даже ненормальные люди, но и они, как правило, умели читать, и прочитали все, что надо, к тому моменту, как попасть наверх. Напомнить, где учился Пол Пот? В Сорбонне. Ходил там с книжкой под мышкой.
К счастью, ни одним Потом и Полом строилась мировая цивилизация.
Так или иначе, она строилась ценителями слова. Потому что слово это...
...это все, что мы сможем произнести в свое оправдание.
А мне хотелось бы заметить лишь одно: в словосочетание «низшая каста» ни я, ни, смею вас уверить, Басинский не вкладываем никакого отрицательного смысла.
Можно придумать какое-то другое определение – это просто первым попалось на язык.
Мой дед по материнской линии, рязанский крестьянин Николай Егорович, за всю жизнь прочел одну книгу – и был прекрасным человеком, настоящим крестьянским работником, к слову сказать, с почти поэтическим восприятием мира.
Мать моя как-то спросила у него, почему, пройдя всю войну, получив несколько боевых медалей, он так и не вырос толком в должностях и званиях. «А я неученый, – ответил дед, – один класс закончил. Читать и писать научился только после войны».
...но так и не привык ни читать, ни писать, добавлю я.
Наверное, у Ломоносова дед тоже не читал. И у Есенина. И у маршала Жукова.
Можно ли сказать, что по отношению к Ломоносову его дед был «низшей кастой»? Наверное, нельзя – по крайней мере, Ломоносов бы обиделся на это.
Ну так придумайте свое определение вместо «низшей касты», и закончим с этим вопросом. Все ведь поняли, о чем речь, и высокомерие тут ни при чем.
К тому ж едва ли высокомерие – привилегия читающих людей. У них просто больше возможностей проявить свое высокомерие – им чаще предоставляют трибуну для публичного высказывания. Однако ж самое большое количество высокомерных глупцов лично мне приходилось встречать среди людей темных, нечитающих.
В виду того, что свою кромешную глупость им сравнить не с чем, глупцы физически не способны разглядеть и осознать чужой интеллект, они используют свое малоумие как мерило мира и точку отсчета. Причем отсчет идет отрицательный – всякую особь умнее себя они втайне находят раздражающим недоразумением, а тех, кто обладает той же степенью глупости, охотно встраивают в собственный правильный и понятный мир.
Ареал своей жизнедеятельности малоумные и пошлые люди старательно расширяют: к примеру, до размеров аудитории радио «Шансон».
И, кстати, не надо думать, что писателей я считаю солью земли и вообще дворянским собранием. Открою вам страшный секрет: большинство писателей люди тоже малочитающие. Они ж писать любят, а не читать.
Я сам с такими примерами сталкивался не раз и не два, и даже не собираюсь их скрывать.
Мой давний товарищ и литератор Дмитрий Новиков, что твой поздний Пастернак, объявляет как-то: «Давно не читаю ничего. А смысл? Неинтересно».
«Вот напишешь новый свой роман, выпустишь тиражом пять тысяч экземпляров, – думаю я мстительно, – и тебе придет пять тысяч писем с одной и той же фразой: “Знаете, Дмитрий, не стал я читать ваш роман. А смысл? Неинтересно даже начинать”».
Новиков не одинок – он как раз традиционен. А одиноки, например, Дмитрий Быков или Роман Сенчин, которые стараются засечь все важное, новое, хоть сколько-нибудь ценное.
Очень часто приходят такие письма: «Здравствуйте, Захар, я не читал ваших сочинений – современную прозу не люблю. Но видел одно ваше интервью и уважаю вашу позицию. Ознакомьтесь с моим романом – очень жду отзыва, надеюсь, что вы не забронзовели до такой степени, чтоб не ответить».
Нечитающие люди, если начинают сочинять сами, относятся с ужасной, строгой, настырной требовательностью к тому, чтоб их немедленно прочли.
Я, кстати, всегда читаю высылаемое мне и, если текст нравится, отвечаю.
Но сам думаю при этом: «Если ты, милый мой неизвестный товарищ, не любопытствуешь к миру, с чего ты взял, что мир будет любопытствовать к тебе?»
Аргументация нечитающих людей вообще поражает глубиной и находчивостью.
Самый распространенный довод: «Почему не читаю? У меня своих проблем хватает, к чему мне еще чужие проблемы!»
Так они ставят себя вровень с Одиссеем, Дон Кихотом и князем Болконским. «У них были проблемы, и у меня не меньшие, поэтому я не обязан заморачиваться их глупыми делами».
Никто ж не скажет, что не читает, потому что ленив или глуп, правда? Скажут: «Мне некогда, и так дел невпроворот».
Подразумевается, что у этого человека неприятностей куда больше и задачи помасштабнее, чем, скажем, у Леонардо де Винчи, Наполеона, Менделеева или, скажем, Юрия Гагарина, знавшего наизусть «Анну Снегину». А всем названным персонажам, ясное дело, больше не на что было потратить свое дурацкое время.
Характерно, что нечитающие люди, до икоты замученные своими тяготами и в силу этого не желающие знать о чужих, способны смотреть по шесть фильмов в сутки, большим половником потребляя многочисленные проблемы нескольких сотен разнополых персонажей, или годами следить за реалити-шоу, не чураясь вникать, отчего Вася спит нынче с Асей, а не с Тасей или Парасей.
Тут наверняка кто-нибудь скажет, что я очень рассердился и свожу счеты с теми, кто еще не купил мои нетленки.
Бог с вами. Те, кто не читает ничего, они и здесь меня читать не станут ни при каких условиях.
Мы ж со своими разговариваем, между собой, для себя.
Я просто хотел скрасить ваше время, друзья мои.
Заодно и сам повеселился.

[Рокса]

Очень зрительная история:


Каждый-кузнец своего счастья....и несчастья тоже!

Жила-была тётенька. Была она как все тётеньки усталая, серьёзная, замученная жизнью, озабоченная. Как все тётеньки бегала на работу и всё время боялась, боялась, боялась – что зарплату ей понизят, что с работы уволят, что останется она без ничего.
Как и у всех тётенек, у неё был свой дяденька, который говорил ей, что любит её, что хочет всегда быть с нею. Но как и все дяденьки, её дяденька тоже ужасно боялся всего на свете. И что полюбит свою тётеньку слишком сильно, и что не сможет жить без неё, если она вдруг уйдёт, и ответственности боялся – за семью, за детей, за любимую.
Бедная тётенька так устала от этой безрадостной жизни, что взмолилась однажды: «Господи, хочу быть девочкой! Озорной, весёлой, нежной, красивой, любящей и любимой!»
И Господь услышал её мольбу. ОНА СНОВА СТАЛА ДЕВОЧКОЙ!
Рано утром девочка просыпалась с улыбкой, потому что ещё один день начался! Оттого что небо ясное, и солнце светит, и облачка лёгкие на сердечки похожи!



Она бежала на работу, как на праздник, и от этого у неё всё получалось так здорово, что все её хвалили, и удивлялись, как замечательно она всё делает!
А она работала как играла – вдохновенно, радостно, просто творила, а не работала!
И коллеги, и начальство всё больше и больше любили девочку. Как только она появлялась, все улыбались, оживлялись и сами ощущали себя детьми.
Всем хотелось сделать девочке что-то приятное, порадовать её, помочь. Ведь детей все любят – ни за что, просто так, оттого что они такие открытые, добрые, оттого что всем доверяют, и людям, и жизни, оттого что в них страхов нет.
Особенно начальник старался – то премию выдаст, то зарплату повысит, то работу интересную даст, то новую должность предложит. В общем, нарадоваться на неё не мог. А она на него. И на свою работу.
И с молодым человеком девочке очень повезло. Как только он понял, что его тётенька совсем не тётенька, а девчонка, сам мальчишкой сразу стал! Влюблённым, нежным, бесстрашным, сильным!
То и дело на руках свою девочку носил, подвиги ради неё совершал, на лодке катал, на американских горках! Она в него уткнётся, и не страшно ей с ним! А радостно, весело, чудесно!
Потом у них детки появились – гармоничные, способные, удивительные, любящие, настоящие солнышки!
И девочка просто купалась в счастье – каждый день, каждую минуту, каждое мгновение!
О страхах своих даже не вспоминала!
Ну какие могут быть страхи, когда жить так радостно, так интересно! Когда каждый день приносит всё новые и новые чудеса!
А если по старой памяти она снова в тётеньку превращалась и бояться начинала, стоило ей выйти на улицу, посмотреть на цветок, деревце, звёзды, она тут же становилась девочкой – открытой Миру, доверчивой, сильной.
И снова вспоминала о том, что Жизнь бережёт нас, заботится о нас. Что все, все, все наши «беды» начинаются тогда, когда мы забываем о том, что мы дети, когда мы становимся унылыми и озабоченными дяденьками и тётеньками.)источник:http://s30893898787.mirtesen.ru/blog/43211841097/Daydzhest-novyih-tem-za-27-noyabrya-2011

[Луиза]

Доброе молчание — чем не ответ?
Не стыдно молчать, когда нечего сказать.
Тише тени прошел.
Где много толков, там мало толку.

Мы странны все, кто Богу служит,
Азартно вслух талдыча гимны.
Мой Бог — внутри, а не снаружи,
И наши связи с Ним интимны. ( И. Губерман)

Кто понял жизни смысл и толк,
давно замкнулся и умолк. (И. Губерман)

Для всех распахнут я до дна,
до крайнего огня,
но глубже — темная стена
внутри вокруг меня.

[Iryna S.]

Тише тени прошел.

Мне кажется здесь попахивает обонянием?

[Руслан]

мне кажется здесь он про Себя любимого

[Рокса]

Вот статья о нем к-з (со звуком и анальностью, но в данном случае именно к-з Новодворской), к-з самка об уретральнике (ну и звуковичка о звуковике). Не системно, разумеется, но вместе с тем именно системно, столько всего подмечено, только надо сделать скидку на звуковой фанатизм Новодворской, прочем здесь почти не заметный:


Передозировка истиной. Валерия Новодворская о Владимире Высоцком

По профессии я усилитель

Владимир Высоцкий – это неистовство и мощь, это неприглаженный океан, это непричесанные скалы и ледники, это, как он сам писал, не штормы, а шторма. Это колокол нашего Храма русской литературы, дисгармоничный, тревожный, яростный набат. По его же словам: «В синем небе, колокольнями проколотом, – медный колокол, медный колокол – то ль возрадовался, то ли осерчал. Купола в России кроют чистым золотом – чтобы чаще Господь замечал».

Высоцкий казался самородком, но он им не был, он был достаточно интеллигентен, у него были знания и культура, но просто сила перла из него, первобытная сила, а она не уживается ни в гостиных, ни в университетских аудиториях. Образ этого Атланта, которого убило рухнувшее на него небо, уже оброс легендами, небылями, сказаниями и сплетнями. Булат Окуджава, умница, старший товарищ, старался оправдать, закрыть амбразуру, защитить мертвого титана от этого диагноза то ли из сплетни, то ли от врачей скорой помощи: алкогольная и наркотическая зависимость. В России пьют многие художники, но не все умирают «от водки и от простуд» (опять Владимир Семенович!). Нас этим не возьмешь. И какие наркотики, какой опиум сравнятся с тяжелой, похмельной, черной, морфинистской советской действительностью? Это следствие, а не причина. Объяснение Булата Окуджавы – в великодушной реабилитации, в забвении, в целомудренной тишине вокруг смертного одра: «Говорят, что грешил, что до срока свечу потушил; как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа». Но разгадка в другом: слишком многие и разные силы били в этот чуткий колокол, слишком многое отразило это зеркало, слишком многое прошло через этот транслятор. Вспомните Платона: поэт – сосуд, туда входит Бог, Даймон (античность не различает Бога и Демона, оба свыше), поэт не ведает, что творит, им владеет божественная Сила. Понимал ли это Высоцкий? Тень понимания звучит в «Балладе микрофона»: «В чем угодно меня обвините, только против себя не пойдешь. По профессии я – усилитель. Я страдал, но усиливал ложь». Конечно, Высоцкий не лгал никогда, но у разных сил были разные правды, и одна правда считала другую ложью. Песни о войне ну никак не ложатся в одно творчество с диссидентскими, то есть запрещенными, песнями Высоцкого. Обыватели из телевизора и при телевизоре, Ваня и Зина, никак не соединяются ни с бешеными конями, ни с вольными волками, ни с ужасами Лукоморья. К тому же Высоцкий был гениальным актером. И в его перегруженную душу влезли и уместились там разбойник Хлопуша, Гамлет, Галилей да еще кинематографические белогвардейцы (Брусенцов), революционеры Мишель Бродский и Жорж-Николай, сподвижник Петра – Ганнибал…



Он умер от передозировки разными истинами, часто несовместимыми, ибо не играл, а жил в роли, а между ним и поэзией не было необходимой для выживания дистанции. Евгений Евтушенко написал это в «Казанском университете» не о нем, а об историке Щапове, но и для Высоцкого это верно: «Как он лезет из кожи истошно, – шепот зависти шел из угла, но не лез он из кожи нарочно – просто содранной кожа была».

Высоцкий, как саламандра, мог бы уцелеть в огне. Его спасла бы ясная цель. Его спасла бы однозначность. Его могло бы спасти открытое противостояние с властью, диссидентство, арест, срок. Галича спасла огромная ненависть, он жил, вооруженный своим вызовом, своей атакой. Окуджава был слишком мудр и отстранен, он был немножко апофигист и не умер от крови и подлости советской действительности. А Высоцкий погиб. И губили его успех, «мерседесы», Париж, Берлин, американские гастроли, словом, благополучие.

Из лагерей возвращаются. Вернулись Даниэль и Синявский, вернулись из сталинского ГУЛАГа Шаламов и Солженицын. А сорокадвухлетний Высоцкий, любимый народом, баловень успеха, актер лучшего театра страны, не обделенный ни экраном, ни концертами, ни деньгами, не вернулся из своего благополучия.





Он родом не из детства
Народный поэт не всегда родом из народа. У Пушкина была няня Арина Родионовна, то есть народ его укачивал, пеленал и разделял с ним кружку. А Владимир Высоцкий был дитя вполне интеллигентское. Отец поэта, Семен Владимирович Высоцкий, был полковником, военным связистом, то есть почти технократом. Мать, Нина Максимовна, была переводчиком с немецкого языка. Родители жили долго и пережили сына. Отец умер в 1997 году 82 лет от роду. Мать умерла в 2003 году и дожила до 91 года. То есть наследственность располагала к долгой жизни. Талант не располагал.

Дядя, Алексей Владимирович, был писателем, тоже фронтовиком, кавалером трех орденов Красного Знамени. А ведь сам поэт родился до войны, в 1938 году. Два фронтовика, военное детство – вот откуда вирус войны, которой он переболел в тяжелой форме, так и не задав себе и другим рокового вопроса Солженицына, Гроссмана и Владимова: «Стоило ли воевать?»

Но самый лучший back-ground был у деда Володи из Брест-Литовска, сына преподавателя русского языка, имевшего три высших образования: юридическое, экономическое и химическое. Бабушка работала косметологом, тогда эта профессия была редкой и престижной. Так что на простодушие поэта вряд ли можно рассчитывать.

Раннее детство Володя провел в коммуналке, жалкой советской коммуналке «на 38 комнаток и одну уборную» на проспекте Мира, то есть на 1-й Мещанской улице. Мы жили где-то рядом, только в разное время. С 1-й Ярославской все ходили на проспект Мира в магазины. Два года, с 1941-го по 1943-й, Нина Максимовна пожила с Володей в эвакуации, в глухомани под названием «село Воронцовка» (Оренбургская область). Потом Высоцкие вернулись в Москву. И в 1945 году Володя пошел в 273-ю школу (я ходила в 270-ю, где учились такие же двоечники, как в Володиной).

А родители Володи развелись, и в 1947 году он поехал в Германию на целых два года, в новую семью отца, к «маме Жене», доброй, любимой мачехе. Все-таки заграница, хотя и послевоенная.

В 1949 году его вернули в Москву, доучиваться. И жили они на том самом Большом Каретном, 15, кв. 4. И 17 лет, и черный пистолет – все осталось там. Да, военные песни, блатной романс (шансон) и светлый (халтурный для такого таланта и умницы) образ советского кумира Жеглова, честного мента из сериала «Место встречи изменить нельзя», с его лозунгом «Вор должен сидеть в тюрьме», который вполне мог бы взять на вооружение Алексей Навальный, – все это вытекало из советского детства поэта. Но и только. Все остальное было не оттуда. Так что он все-таки родом не только из детства. Всем остальным он обязан своему Даймону, демону, Богу, Духу (нужное подчеркнуть).





Ранней ранью
С 1953 года Володя ходит в драмкружок в Дом учителя. Но, закончив в 1955 году школу, он пошел, куда его послали родители: в МИСИ, чтобы иметь верный кусок инженерно-строительного хлеба. Но его хватило на один семестр: терпеть эту скукотищу.

В новый, 1956 год, прямо под елкой, он залил чертежи то ли тушью, то ли кофейком. Уйдя из МИСИ, он пошел туда, куда влекло его сердце: на актерское отделение школы-студии МХАТ, где и учился до 1960 года (даже у Массальского). Впервые он появился в «кине» в 1959-м, в банальщине под названием «Сверстницы» в роли студента Пети. «Совкультура» в 1960 году пишет о его роли в учебном спектакле «Преступление и наказание» (вот он, неожиданный Высоцкий: сыграл не Родиона Раскольникова, а Порфирия Петровича!). Распределился юный актер в плохой до него, во время него, после него и до сих пор Московский драмтеатр имени Пушкина. Играет Лешего в «Аленьком цветочке» и прочую ерунду. Потом он устраивается в Театр миниатюр. А вот в «Современник» его не взяли. Он так долго пытался туда проникнуть! Потом Ефремов, наверное, локти кусал. Кое-что он играет в кино, так, пустячки: «Живые и мертвые» – веселый солдат, единственный весельчак в мрачном фильме; «Карьера Димы Горина»; «713-й просит посадку». Эпизоды.





Леди, дама, сеньора, фемина
Владимир Высоцкий совсем не был Дон-Жуаном, которого потом сыграет. Он был целомудрен, воспитан, учтив. Не вел разгульную жизнь в вертепах и притонах, на всех своих дамах женился. Детей любил, уважал, по воспоминаниям второй жены, даже младенцев; купал, когда мог, бегал за молочком. Трепетал перед детишками: а вдруг не полюбят? Дома бывал редко: роли, гастроли, концерты. У него было три жены, и прежних он проведывал. Давал деньжат. То есть вел себя совсем не по блатным песням.

Умел любить, был хорошим мужем. Только недолго. Его первой женой в голодное время бедной юности стала Иза Константиновна Жукова. Он увел ее от мужа. Они голодали. Скупали за бесценок в пирожковых бракованные пончики («кривые»). Иза была умна и нежна. Они поженились в 1960 году, совсем детьми. Нина Максимовна не любила бедную Изу, заставила ее делать аборт. Двое испуганных детей не посмели противиться, Володя плакал у больницы. Вот тогда он стал пить. А детей у них больше не было. Однако когда Иза уже после развода (они быстро развелись) стала женой другого и ей удалось в 1965 году родить мальчика, Высоцкий, благородный человек, дал ему свою фамилию. Четыре года как-никак делили вместе последнюю сигарету, последний пончик.

Но в 1965 году Владимир Семенович, уже актер Театра на Таганке, женится на Людмиле Владимировне Абрамовой, тоже милой, красивой, влюбленной. Она подарит ему двух роскошных сыновей: Аркадия (1962 год) и Никиту (1964 год). Оба стали актерами. Такая творческая семья. Аркадий еще и сценарничает, а Никита (страшно похож на великого отца) еще и режиссирует. Интересно, что к ногам Высоцкого упали бы все дамы и девицы, как спелые плоды. Если бы он захотел, он мог бы иметь 700 жен и 300 наложниц, как царь Соломон. Но никто и никогда не мог назвать ни одну героиню его романа. Со скандалами имя его не связано. Да, дрался в ресторане. Всех побил. Из-за родной жены Людмилы, за ней вздумали приударить на глазах у мужа.

Они с Людой нуждались, но уже не голодали. Пошла «пруха»: фильмы, таганские спектакли, концерты. На еду хватало, хватало на детенышей. Но носить приходилось пиджаки и куртки друзей, а ботинки Высоцкий нашел где-то в углу на «Ленфильме».



Последний же брак был чудесным приключением из любимых книг, из детских сказок. Высоцкий поймал Жар-птицу, принцессу, Царевну-Лебедь. Марину Влади. И в приданое он получил Париж и весь мир впридачу. Не считая обещанных андерсеновскому Каю новых коньков (машин). Бедные русские жены (Марина все-таки была удочерена Францией) не могли соревноваться с той, что уже в Париже, которой что-то говорил сам Марсель Марсо. Что такое плотник супротив столяра и Каштанка супротив человека? Милые жены смирились, писали теплые мемуары, радовались своему краткому счастью и любили блудного мужа несмотря ни на что. А он создавал Храм своей новой любви и писал великие стихи о той, с кем приходилось все время разлучаться.

«Телефон для меня, как икона, телефонная книга – триптих, стала телефонистка мадонной, расстоянья на миг сократив». Ему было что дать этой белокурой красавице. «Дом хрустальный на горе для нее, сам, как пес бы, так и рос в цепи, родники мои серебряные, золотые мои россыпи!»

Последний же брак был чудесным приключением из любимых книг, из детских сказок. Высоцкий поймал Жар-птицу, принцессу, Царевну-Лебедь. Марину Влади
Фото: Veronique/www.flickr.com



Акмэ
В 1964 году все меняется. Великий актер встречается с великим режиссером, Юрием Петровичем Любимовым, и Театр на Таганке становится местом паломничества интеллигенции, знаменем Москвы, тайным очагом нонконформизма, вентой карбонариев. Мое поколение – счастливые люди. Мы видели Высоцкого в Гамлете – презрительным диссидентом; мы видели его сострадающего, интеллигентного Лопахина в «Вишневом саде»; его Хлопушу, убийцу, человека-ножа, злобного, несущего в себе стихию мирового пожара; мы видели его сломленного Галилея, в котором зрители угадывали самих себя, покорствующих тоталитарному государству. Юрий Любимов берег Высоцкого, ругал за загулы, запои и опоздания, но не увольнял и вытаскивал из таверн и трактиров гастрольных стран. Он понимал, какая перед ним сила и как тяжело с ней жить.



С 1966 года пошли и фильмы – концерты. Началось с «Вертикали». Роль была скромная, но без песен Высоцкого этот фильм не стоил бы и медного гроша. Это 1966 год. А чего стоил бы фильм «Я родом из детства» (1966)? Песни Высоцкого и он сам создают фильмы из ничего. «Опасные гастроли» (1969). «Четвертый» (1972). Нет, случается играть и в стоящих, отменных фильмах. «Интервенция» (1968), которая двадцать лет лежала на полке. Или Чехов, «Плохой хороший человек». Лучший фон Корен всех времен и народов – Владимир Высоцкий. И лучший же Лаевский – Олег Даль. Талантливый фильм «Сказ про то, как царь Петр арапа женил» (1976). И экранизация «Маленьких трагедий» (1979).



Но даже Париж не радовал. Вот она, холодная ясность прозрения: «Мы в Париже нужны, как в бане пассатижи». То же самое сказал Егор Гайдар, а ведь они не сговаривались. А насчет России? Тоже все ясно. «Глиной чавкая, жирной да ржавою, вязнут лошади по стремена. Но влекут меня сонной державою, что раскисла, распухла от сна». И «раз уж это присказка – значит, дело дрянь». Чем здесь могли помочь бессмысленные машины, которые поэт бил, которые улетали в кювет?

Марина Влади любила мужа нежно и преданно, как простая русская баба. Никогда не корила. Помогала. «Уложит она и разбудит, и даст на дорогу вина». Она привезла ему «Рено» – Высоцкий разбил ее в первый же день и ездил на битой. В 1974 году с гастролей в Германии он привез себе два BMW, серый и бежевый. Зарегистрировать дали один, но ездил он на обоих, переставляя номера.

В 1975 году Высоцкий переселяется в хорошую кооперативную квартиру на Малой Грузинской, 28. А дальше пошла уже роскошь: «мерседес», голубой металлик, 1975 года выпуска. В 1976 году таких «мерсов» в СССР было три: у Высоцкого, у Брежнева, у «гимнюка» Сергея Михалкова. Слава зашкаливала – силы кончались, число концертов дошло до тысячи. Как рвали его противоречия! В 1979 году он, как честный поэт-нонконформист, участвовал в нелегальном «Метрополе». Нелегальщиной была уже не политика, а альтернативное искусство. И в этом же году опять-таки на гастролях в Германии он покупает спортивный «мерседес», купе. Скорость – 200 км/ч. И поэт улетает в кювет. А время жизни почти истекло, и из автосервиса машину забрать уже некому. 25 июля 1980 года Владимир Высоцкий умер во сне, и количество кривотолков, от коих тошно, перевалило за мыслимый предел. В городе шла проклятая, бойкотируемая США и еще несколькими странами Запада Олимпиада. Лишних выселяли. Высоцкого хоронила вся Москва, деньги за спектакль никто не взял назад, а тупой КГБ выламывал портрет со второго этажа здания театра и смывал поливальными машинами цветы с асфальта. Им было то ли завидно, то ли страшно. Бедный советский волк, которого сама советская жизнь посадила с рождения за флажки, все-таки ушел от советских Красных Шапочек из Политбюро, от бабушек из Кремля и с Лубянки (вроде Суслова с Пельше). Но не ушел от охотников. От этих – только на тот свет. «Волк не может, не должен иначе! Вот кончается время мое. Тот, которому я предназначен, усмехнулся и поднял ружье».





Выбирайтесь своей колеей
Владимир Высоцкий успел написать о многих запретных вещах. О карательной психиатрии: «Ко мне заходят со спины и делают укол… Колите, сукины сыны, но дайте протокол!» О том, как надо умирать настоящему пирату и настоящему человеку, и как ему самому не суждено было умереть: «На нас глядят в бинокли, в трубы сотни глаз и видят нас, от дыма злых и серых, но никогда им не увидеть нас прикованными к веслам на галерах». О том, где искать выход: «Эй, вы, задние! Делай, как я. Это значит – не надо за мной. Колея эта – только моя, выбирайтесь своей колеей!» О тщете пророчеств в СССР: «Без умолку безумная девица кричала: “Ясно вижу Трою павшей в прах!” Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев – во все века сжигали люди на кострах».

Советские поэты приспосабливались как могли. Выживали, лакали водяру в Домжуре. «Так держать – колесо в колесе! – И доеду туда, куда все». Завидовали Высоцкому, самому успешному из всех. «Мерседесы», заграничная жена, по заграницам ездит. Никто не вешался и не стрелялся. Обживали кооперативы и дачи в Переделкине. Брали госпремии. А он от этого умер! Не выдержало честное несоветское сердце. Он проложил нам маршрут в своих «Птицах». «Север, воля, надежда – страна без границ, снег без грязи – как долгая жизнь без вранья. Воронье нам не выклюет глаз из глазниц – потому что не водится здесь воронья». «Наше горло отпустит молчание, наша слабость растает как тень, – и наградой за ночи отчаянья будет вечный полярный день!»

[Георгий Чернышев]

К 140-летию со дня рождения Александра Николаевича Скрябина...
А.Н.Скрябин родился 6 января 1872 года в Москве, в доме своего деда полковника артиллерии в отставке А.И.Скрябина. Отец композитора Н.А.Скрябин владел многими восточными языками и посвятил себя многолетней дипломатической службе в странах Ближнего Востока.

Мать композитора, Л.П.Скрябина (урожденная Щетинина), блестяще окончила Петербургскую консерваторию по классу Т.О.Лешетицкого и успешно концертировала. Ее талант очень ценил А.Рубинштейн. Мать А.Н.Скрябина умерла рано, и воспитывали мальчика тетка Л.А.Скрябина и бабушка Е.И.Скрябина.

Музыкальные способности Скрябина проявились в трехлетнем возрасте, а пятилетним он играл уже обеими руками, свободно подбирая по слуху любую услышанную им музыку. Его любимым инструментом стал на всю жизнь рояль. Скрябин становится учеником известного московского педагога Н.С.Зверева; вместе со Скрябиным у Зверева брали уроки С.В.Рахманинов, И.А.Левин и другие известные впоследствии пианисты-виртуозы. Одновременно Скрябин, продолжая семейную традицию, учился во Втором московском кадетском корпусе.

К началу 80-х годов Скрябин был уже автором многих сочинений для фортепиано, написанных не без влияния обожаемого тогда Скрябиным Шопена. Но ряд из них, уже самостоятельных, Скрябин включил впоследствии в свои печатные издания.
http://www.museum.ru/scriabin/r_1.htm

В период сочинения первых двух симфоний Скрябин задумал оперу на собственный сюжет. В ней должна была получить дальнейшее развитие идея, воплощенная в тексте финала Первой симфонии. Главный герой — юный «философ-музыкант-поэт» — мечтает о создании художественного произведения, которое должно преобразовать жизнь, превратить ее в великий праздник для всего человечества. Так в своеобразной, романтически-туманной форме претворилась у Скрябина носившаяся в воздухе мечта о наступлении новой эры свободы и счастья. Опера эта (не имевшая названия) не была написана, сохранились только отдельные наброски стихотворного текста. Но мысль о ней вскоре переросла в другой творческий замысел, порожденный дальнейшим идейно-художественным развитием композитора.

Около 1900 года Скрябин познакомился с кружком философов и стал членом московского Философского общества. Наиболее близко сошелся он с философом-идеалистом С. Трубецким, чутким любителем музыки и ценителем творчества Скрябина. Вскоре произошло также сближение с философом и журналистом Б. Шлецером, братом будущей второй жены Скрябина. Общение с ними, вместе с изучением специальной философской литературы, определило общее направление его философских и эстетических воззрений.

Скрябин утверждается на позициях субъективного идеализма, согласно которому окружающий мир существует только в человеческом сознании. «Ничего, кроме моего сознания, нет и быть не может... Я есмь и ничего вне меня»,— отмечает он в своих записях этих лет. Это нелепое с точки зрения здравого смысла философское положение повлияло на художественные взгляды композитора. «Мир есть результат моей деятельности, моего творчества, моего хотения», — утверждает он. Художественное творчество является, по мысли Скрябина, не чем иным, как созданием мира, творящий художник — его творцом, воля которого «божественна».

Сквозь сложное переплетение различных идеалистических философских и эстетических мотивов, распространенных в ту эпоху среди довольно широких кругов художественной интеллигенции и усвоенных Скрябиным, звучит, однако, очень настойчиво столь близкий ему «прометеевский» мотив — горделивое утверждение свободной человеческой личности, преодолевающей своей могучей волей горе и страдания. «Иду сказать им,— записывает около этого времени Скрябин, обращаясь мысленно к людям, — чтобы они... ничего не ожидали от жизни кроме того, что сами могут себе создать... Иду сказать им, что горевать - не о чем, что утраты нет. Чтобы они не боялись отчаяния, которое одно может породить настоящее торжество. Силен и могуч тот, кто испытал отчаяние и победил его».
http://www.scriabin.ru/bio21.html

Шестого января 2012 года исполнится 140 лет со дня рождения Александра Скрябина. В преддверии юбилея в Москве открылась выставка «Гений русской музыки». Все, кто в Москве. Эй! Звуковики!!!!!!! Очень рекомендую сходить.
Концерты и творческие встречи в рамках выставки «Гений русской музыки»
Московский государственный выставочный зал "Новый Манеж"
Адрес: город Москва, Георгиевский пер., д. 3, стр. 3

6 января
19:00 «Посвящение А.Н.Скрябину»
Молодые композиторы Московской консерватории им. П. И. Чайковского и молодые режиссеры ВГИКа

7 января
19:00 Концерт фортепианной музыки
Заслуженный артист РФ Юрий БОГДАНОВ
В программе: Скрябин, Шопен, Лист

8 января
16:00 Концерт фортепианной музыки
Лауреат международных конкурсов Алексей ЧЕРНОВ
В программе: Скрябин, Шуман.
19:00 «Средь шумного…»
Вокальный вечер студентов Театрального института им. Б.Щукина
Руководитель курса – Народный артист РФ Е. КНЯЗЕВ

9 января
16:00 «Юный Скрябин в Беляевском кружке»
Барочный оркестр РАМ им. Гнесиных
Руководитель - А. ФИСЕЙСКИЙ, дирижер - М.АРХИПОВ.
17:00 «Россия – Запад - Восток: параллели и меридианы»
Ансамбль современной музыки «Свобода звука»
19:00 Творческая группа «АРТЕС»
http://www.museum.ru/N44724

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%BA%D1%80%D1%8F%D0%B1%D0%B8%D0%BD,_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80_%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0%B0%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87

И традиционный вопрос:
Кем Вам видется Александр Николаевич Скрябин по векторам и почему?

[Roman Хоха]

Нарисуй дождливый день и продрогших прохожих,
Промокших насквозь,но готовых продолжить...
Город под толщей воды и укрыт облаками
Люди как рыбы, ищут криль и сбиваются в стаи.
Питаются с нами, пытают сознание, пытаются спамить
Делают страшный вид и пугаются сами.
Шугаются зданий - заброшенных, старых и ветхих.
Там в окнах свет и вгзляд, следит чей-то странный и цепкий..
Страха рецепты, запутался в сахаре цедры,
С душою игра звучит не хуже, чем западный сэмпл,
Загнанный в землю жёлудь может быть станет тем дубом,
Что прожив триста, будет тут наших радовать внуков...
Люди, впавшие в ступор и неспавшие сутки,
Чутко ждавшие чуда, и не искавшие сути...
Чьи-то пошлые шутки и чистые мысли смешались,
Будто бы листья, что тихо шуршат под ногами...

Яркие пятна леопардовых шкур
Пасторы жгут, а я жду
Когда осень к ногам бросит листву,
Бери краски, мой друг, и рисуй...

[Pepser]

Относительно недавно начал просмотр цикла передач обонятельного и в меру обоятельного старичка Позднера, в частности с гостем Олегом Табаковым. Позднер упоминул "любимое" им произведение "Сирано де Бержерак". Конечно я не преминул воспользоваться "советом" и сейчас с упоением читаю. Это что-то великолепное, друзья мои!

[Pepser]

Но что же делать мне, скажи, мой бедный друг?
Иль подражать тому, что вижу я вокруг,
Забыть об истине, звучащей благородно,
Не смелым быть орлом, но низким червяком,
И пробираться хитростью, ползком
Там, где хотел бы вверх лететь свободно?
О нет! Благодарю! – Дрожать и спину гнуть,
Избрав хоть низменный, зато удобный путь?
Забыв о гордости и об искусстве чистом,
С почтеньем посвящать поэмы финансистам?
О нет! Благодарю! – От избранных особ
Глотать с покорностью тьму самых глупых бредней,
Простаивать часы в какой нибудь передней
И подставлять щелчкам безропотно свой лоб?
О нет! Благодарю! – Зависеть от каприза
Барона старого, от печени маркиза,
От тех и от других? О нет! Благодарю!
Ты слышишь? Ни за что! Тебе я говорю! –
В салоне у вельмож, прикинувшись буффоном,
Ловить усмешечки с восторженным поклоном
И услаждать капризный слух
Глухих, но чопорных старух
И дам изломанных и чинных,
Читая им стихи в раздушенных гостиных?
О нет! Благодарю! – Дрожать и трепетать
Перед нападками какой нибудь газетки;
Бледнея, по утрам читать
В «Меркурии» заметки;
Бояться пропустить какой нибудь визит,
Обдумывать слова, значенье позы, жеста,
И наконец зажить, как пошлый паразит,
Добившись тепленького места? –
О нет, благодарю! О нет, благодарю!
Пусть лучше беден я, пускай я буду нищим, –
Довольствуюсь своим убогим я жилищем:
Я в нем не уступлю, поверь, и королю, –
В нем я дышу, живу, пишу, творю, люблю!
Да! Я существовать хочу вполне свободно,
Смеяться от души, смотреть как мне угодно,
И громко говорить, и песнею своей
Смущать врагов своих и радовать друзей!
Не думать никогда о деньгах, о карьере,
И, повинуясь дорогой химере,
Лететь хоть на луну, все исполнять мечты,
Дышать всем воздухом, гордиться всей свободой,
Жить жизнию одной с волшебницей природой,
Возделывать свой сад, любить свои цветы!
А если, может быть, минует час суровый
И муза с нежностью вручит венец лавровый, –
Благодаря ль судьбе, благодаря ль уму
Победу наконец одержит гений, –
Всей дивной радости и славы упоений,
Всего – ты слышишь ли? – добиться одному!(с)

ммм, Душа!

[Osha]

Из рассказа "На Шихане" Д.Н. Мамина-Сибиряка(уральского писателя конца XIX-го века описывавшего жизнь простых людей на зауральских заводах)

Жил в Кособродском заводе один мужик. по прозванию Крохаль. это был настоящий богатырь - высокий, плечистый, широкий в кости, с железной рукой; он в свободное от заводской работы время он промышлял зверованьем и на своём веку залобовал за сорок медведей.
Как все слишком развитые физические люди, старый Крохаль не получил соответствующего развития умственных способностей и даже был "слабоват головой"; избыток материи перевешивал в нём более тонкие психические отправления. Между прочим, этот медведь в человеческом образе испытывал какой-то панический ужас, когда ему приходилось идти в заводскую контору или к приказчику; Крохаль всегда говорил. что ему лучше идти один на один на медведя, чем к начальству. Извиняющим обстоятельством для старого Крохаля было только то жестокое крепостное время. когда на заводах с рабочими обращались как с преступниками, даже хуже.
по необъяснимой игре природы у богатыря Крохаля был сын, Савка Крохалёнок, и, по ещё более необъяснимой игре природы, в этом лядащем Крохалёнке от младых ногтей проявились именно те самые душевные свойства, каких недоставало его отцу. Начать с того, что Савка Крохалёнок не боялся решительно ничего на свете и гордо отстаивал своё "я" от всяких поползновений на его неприкосновенность. Сначала мальчишки, потом подростки и мужики - все узнали в Савке особенного человека, которого не тронь.
Одним словом, Крохалёнок оказался отчаянной башкой, которому везде было по колено море и всё трын-трава. Старики дивились в Савке его необыкновенному уму: он всё умел представить в самом смешном виде, с той беспощадной иронией, на какую способны только особенные мужицкие мозги. Савка и говорил не как люди, а совсем по-своему как говорят все талантливые выродки и отщепенцы: мысль выражалась полусловами, намёками, загадками, точно это была бурлившая горная речка, которая прокладывала себе извилистое течение через тысячи препятствий.
- Уж Савка скажет - как завяжет! - дивилось мужичьё. - Мудрённый пёс...
- Не больно завидно мудрёнее вас-то быть, - огрызается Савка. - Все вы как бараны, друг за дружкой ходите...Всякий своего ума боится.
- А ты поживи за нас своим-то умом, Савка.
- И поживу.
Особенному человеку Савке скоро вышла и особенная судьба. Он работал на заводской фабрике, в кричной; на фабрике же при дровосушных печах работала и Анка.
Что понравилось Савке в ней - трудно сказать, но только он крепко привязался к Анке и везде ходил за ней, как хороший гусь. Вероятно, эта связь прикрылась бы венцом и был бы тому делу конец, но, на беду Савки, не так вышло. Приказчик в Кособродском на ту пору случился Чернобровин, из крепостных служащих; это был благочестивый, тихонький старичок, большой охотник до ядрёных и рослых баб. Чернобровин увязался за Анкой и при помощи своих клевретов получил желаемое, то есть в одну прекрасную ночь Анка очутилась в господском доме, прямо в когтях благочестивого старца. Вся фабрика замерла в ожидании, что выкинет Савка Крохалёнок по такому исключительному случаю. И Савка действительно выкинул: Чернобровина нашли задушенным в своей квартире, при чём преступление было совершенно среди белого дня с отчаянной смелостью. Наехал суд, и первым делом, конечно, схвачен был Савка. Несмотря на всевозможные подходцы и придирки, прямых улик против Савки суд не мог найти и до окончания дела препроводил Савку в острог. С этого момента в жизни Савки начинается ряд подвигов, прославивших его имя на несколько уездов: он шесть раз уходил из острога, наводил грозу на целые селения и снова попадался в острог благодаря своей слабости к родному гнезду и к своей Анке. Он не мог прожить больше году, чтобы не объявиться в Кособродском, и притом являлся всегда смело, с отчаянной энергией и замечательным хладнокровием.
- Уж знаю, что взловят меня, а иду домой, - рассказывал Савка. - как в петлю иду и никого не боюсь. Чего мне было бояться, когда люди меня боялись хуже огня?...Даже смешно в другой раз бывало над ихней глупостью1...Приду в Кособродском ночью, прямо в кабак: отворяй!...Целовальник трясётся, как осиновый лист, только его не тронь, и прямо меня за стойку как дорого гостя - ещё мне кланяется...а там уж донесут в контору, и потому караулят меня, ну, сейчас ударят на пожар, народ и повалит Савку ловить к кабаку.
А на меня это самое зверство нападёт: сижу в кабаке и не могу с места встать - так бы я всех этих дураков в крошки расшиб. потому боятся одного человека.
И уходил, из глаз у всех уходил, разве когда сонного возьмут.
- Как же ты уходил?
- Да так..больше по своей смелости, потому человек, ежели расстервенится, хуже он в те поры всякого зверя. Ну, кому свою-то голову охота было подставлять. да и крепостные тогда были, не по своей воле ловили меня, а тут ещё свои дружки-приятели помогали. Где тут в свалке ночью-то разберёшь - один крик да гам, как на пожаре, а я, глядишь, и вывернулся..Ну, а как воля пришла, этих самых приказчиков прежних не стало, лютовать-то не перед кем, ну, я сам пришёл в острог-то и объявился. Таскали-таскали меня по острогам, потому как большая неправда прежде по заводам была и утеснение народу. Много нас этаких-то было в бегах состояло, по горам бродили, как олени...Нынче тихо всё, потому что уже не те времена.

Нужно заметить, что крепостное время с его варварскими порядками создало на уральских горных заводах два характерных явления, служивших как бы сторонами одной и той же медали: это заводские разбойники и заводские дураки. Около таких разбойников, на стороне которых были все симпатии населения, сложились целые легенды, но достаточно указать на тот факт. что прошло всего каких-нибудь двадцать пять лет воли, как те и другие совершенно исчезли вместе с создавшими их причинами. Так, Савка, до воли состоял в бегах и наводил панику, как завзятый разбойник, а когда настала воля - он просто перешёл в разряд тех "особенных" людей, каких выдвигает из себя крестьянский мир в виде исключений.

[Рокса]

Спасибо, Оша. Вот еще одно доказательство что человек-то не меняется со временем. Разве все это не похоже на ситуацию с лихими 90ми и многими из тех кто тогда выдвинулся и до сих пор процветает?

[Рокса]

Текст написан, конечно, зрительницей. Интересно точно зрительное восприятие обонятельника. Надеюсь вас улыбнет как улыбнуло меня.

Дьявол любил ходить в церковь.
Он любил сиротски белые стены маленьких провинциальных церквушек, похожих на кладовки с наивной бутафорской утварью, и величественную сиреневую пыль собора Парижской Богоматери, непробиваемую лепную броню остроконечных католических костелов и хмурый загробный мрак кремлевских церквей, уткнувшихся упитанными маковками в рыхлое московское небо.
Он любил ходить туда в будни и в праздники.
Он ходил не из чувства долга, он любил...
Но больше всего Дьявол любил Киевскую Лавру.
Здесь, почему-то только здесь, переступая тяжелые ворота, он всей своей кожей ощущал, что воздух пропитан дыханием его Учителя. И этот воздух был сладок, как в детстве. И в золоте куполов, словно в зеркальной пудренице кокотки, отражалась лучезарность Его улыбки. Такой утешной, светлой и всепрощающей, вопреки всякой логике во веки веков прощающей людям все.
Но главное -- небо.
Нигде в мире Дьявол не видел, чтобы голубые глаза Учителя были так близко. Так, словно он стоял перед тобой и улыбался тебе своим прозрачным, солнечным взглядом. Этим взглядом, -- Дьявол всегда чувствовал это так явственно, что от желания у него сводило губы, -- можно было утолить любую жажду, умыться и смыть с себя весь пепел и прах этого мира.
Дьявол давно уже не видел Учителя. Если бы он пришел к нему, Учитель конечно же принял бы его. Но никогда не стал бы смотреть на него так, как он глядел с небес на своих возлюбленных предателей и ублюдков.
Никогда. Никогда. Никогда.
Особенно теперь.
У Дьявола была депрессия. Победа не принесла ему удовлетворения. Стало скучно. Последние годы Дьявол бездельничал. Ему больше нечего было делать. Кочуя по миру, он лишь угрюмо наблюдал, как люди культивируют в себе его черты и тоскливо констатировал, что герой нынешнего времени в точности списан с него. Этот герой был горд и честолюбив, умен и ловок, циничен, загадочен, демоничен, талантлив, красив и сексуален. У него был жесткий острый взгляд. Он обладал грацией, живучестью и мертвой хваткой кошки. Соблазнял всех женщин, которые попадались ему под руку, стремился к богатству и власти, и достигал того и другого любой ценой. В общем, кумир ХХI века был в точности таким, каким позабытый богослов Ириней впервые описал его, Дьявола, еще в ХI веке нашей эры.
Но нынешние люди не читали старых богословов. У них были свои романы и фильмы. И эти сюжеты сводили Дьявола с ума. Он, Дьявол, стал одним из самых любимых персонажей. Ему приписывали чувство справедливости, право на высшую кару и правду последней инстанции. Его описывали лучшие писатели. Его играли лучшие актеры. Образ Князя Тьмы был загадочен, демоничен, сексуален, циничен и чертовски обаятелен. Создатели фильмов и книг не сильно стремились сжить врага рода человеческого с лица земли. Его любовно трепали по загривку, приговаривая: «Ах ты, старый проказник, наш милый мерзкий шалунишка!».
Человечество самозабвенно строило Дьяволу глазки.
Дьявол презирал людей, но ничего не мог поделать с ними, ибо они разделяли его точку зрения. Они ценили в себе только его качества и ни в грош не ставили тех, кто ими не обладал.
Дьявол стал их идеалом. Но он не разделял их идеалы.
И ему не оставалось ничего, кроме как уйти на пенсию.
Ведь невозможно причинить зло тому, кто уже причинил его себе сам.
Амен.


Часы на Крещатике пробили три часа дня и пропели: «Як тебе не любити, Києве, мій...».
Дьявол придерживался того же мнения. Киев был самым подходящим городом для Дьявола на пенсии. Весь он, до самых краев, был заполнен мутным, бездушным вакуумом медлительного бесчувствия. Его жители напоминали рыбок в аквариуме. Их неспешные, бессмысленные поступки успокаивали нервы.
Прислонившись к стене, Дьявол долго глядел на толпу.
По тротуарам Крещатика ветер гнал мимо него листопад убогих страстей и желаний. Листопад душ... И все они были одинаково блеклыми и немощными.
Бесконечный людской поток размеренно шел мимо. Шаркали подошвы, стучали каблучки. Обрывки пустых слов тут же таяли без следа. Их глаза и лица были также пусты, как их души.
Пусто. Пусто. Пусто.
Дьявол долго пытался подобрать синоним. Но не смог.
«Пустота, ведь это же -- ничего», -- подумал он.
«На земле больше нет жизни. Остались дома, тела, троллейбусы. И ни одной живой души. Все они -- мертвые...»
«...Нет. Мертворожденные. Ведь для того, чтобы умереть, нужно хоть мгновение быть живым...»
Он видел заживо сгнившие зародыши их душ, покрытые коричневой вонючей плесенью. Их души воняли равнодушием. Город смердел равнодушием до самых звезд. Люди ходили по трупам, даже не замечая этого.
Посреди Крещатика лежал человек. У него был инфаркт. Он умирал. Но люди предпочитали думать, что он пьян. Им было удобней думать так. Они шли мимо и спешно, брезгливо давили вспыхивающие в их душах искры человеколюбия, словно окурки сигарет. Каждый, кто проходил мимо умирающего, становился его убийцей.
Некоторые, особенно женщины, забрасывали на Дьявола цепкие взгляды. Высокий мужчина у стены казался им загадочным, демоничным, сексуальным и чертовски привлекательным. У них было ощущение, что он способен соблазнить любую. Их не смущал его пересохший, растрескавшийся до крови рот и острый взгляд убийцы. Они охотно облизали бы этот рот, умирающий от жажды на бледном, как пустыня, лице. Им было бы приятней помочь мужчине со взглядом убийцы, чем умирающему. А помогать умирающему было совсем неприятно.
Лежащий на асфальте умирал.
У этого человека было 3 985 убийц. 3 985 и еще одна. Девушка с неуверенными, мятущимися глазами уговаривала прохожих посетить церковное собрание. Она не смотрела на мужчину, который умирал у ее ног. А люди, не глядя, брали у нее бумажные прямоугольнички с адресом и выбрасывали их в ближайшую урну. Через два часа, раздав все пригласительные в рай, она облегченно вздохнула. В этот момент человек умер.
Дьяволу захотелось спать.
Раньше он презирал людей за их жалкие потребности: спать, есть, ходить к дантисту... Но теперь он завидовал им уже в том, что ровно треть своей жизни они проводили в состоянии беспамятства.
Дьяволу хотелось забыться.
Для этого нужно было убить кого-то и вселиться в его тело. Но убивать не хотелось. Ничего не хотелось. Хотелось спать. Хотелось покоя. Навсегда.
Стоявший у стены человек с воспаленным ртом и растрескавшимся взглядом, медленно растаял в воздухе.
Натягивая на себя валявшееся под ногами тело умершего мужчины, Дьявол невольно усмехнулся: «До чего я докатился? Веду себя, как бомж, который собирает пустые бутылки». Поднявшись с асфальта, он отряхнулся и огляделся вокруг. Как и следовало ожидать, его воскрешение не произвело на прохожих никакого впечатления.
«Да, -- подумал он, -- Не удивительно, что Иисус давно уже не имеет тут успеха. Кого может позабавить трюк с воскрешением, если им все равно умер человек или нет».
Он неприязненно поежился в новом теле, еще хранившем в себе остатки чужой боли. Тело было неуютным и тесным в плечах. Дьявол аккуратно натянул на свои руки кожу пальцев, завел остановившееся сердце и старательно очистил грязь с черного пальто.
Душа покойного стояла рядом и ошарашено смотрела на него.
-- Че вылупилась? -- огрызнулся он. -- В ад!
На совести умершего было 3 986 предательств любимых, друзей, близких. И три смерти, которых он даже не заметил. Не родившийся ребенок его любовницы, сама любовница, умершая полгода спустя от заражения крови, полученного при неудачном аборте, и женщина 78 лет, которая попросила у него в магазине купить ей кусок хлеба. Он ответил, что принципиально не подает милостыню, и тут же забыл об этом. Он не помнил имя девушки, не ставшей матерью его ребенка. Он прожил жизнь, даже не заметив, что она состоит из поступков. Прожил, не живя.
Его ад начался на асфальте Крещатика и не окончится уже никогда. Минута за минутой, век за веком душа его будет гнить в беспросветном мраке одиночества. Ему придется осознать, что такое гнить заживо и быть мертвым, будучи бессмертным. Его ад будет в точности таким, какой была его жизнь.
Дьявол купил билет, сел в троллейбус и поехал в Лавру.


Спускаясь к нижним пещерам, он задрал голову и искупался в небесном взгляде Учителя, раскинувшемся над монастырем, над выгоревшими под летним солнцем кронами деревьев, над мутным лезвием Днепра, над городом, испражнявшимся равнодушием.
Он подумал: «Я ничем не хуже».
Издалека этот убаюканный небом город на левом берегу казался несуществующим. Несущественным, в сравнении с бесконечным небосклоном. Спускаясь к нижним пещерам, Дьявол мечтал, как он снимет дом с садом, неподалеку от Лавры. И будет спать в саду в гамаке, чтобы, проснувшись, не видеть ничего, кроме этого голубого, незамутненного миром взгляда.
«Господи, нам обоим пора на пенсию. И твоя любовь, и моя ненависть стали одинаково бессильны. Мы оба уже ничего не можем изменить».
Вместе с Дьяволом в церковь вошла девушка.
По ее зажатому лицу, голым ногам и непокрытой голове с несвежей побелкой волос было понятно: она здесь впервые. Блондинка неуверенно подошла к прилавку, где продавались иконы и, протянув испуганную ладошку с тусклой мелочью, попросила у послушника свечечку.
Она так и сказала «свечечку». Ее пальцы с неровными ногтями, покрытыми облезшим зеленым лаком, заметно дрожали.
-- Ах ты убожище! -- взъерепенилась вдруг дебелая морщинистая баба, которая только что, любовно отсчитав деньги, купила себе самую толстую свечу. -- И не постеснялась прийти с голыми ногами в Храм Божий! Пошла отсюда!
Блондинка сжалась и отступила на шаг, как уличная собачонка на которую ни за что, ни про что замахнулись палкой. Ее стоптанный каблучок уныло тюкнул о каменную плиту. Никто из прихожан не повернул головы в их сторону.
-- Иди! Иди отсюда! Кому сказала!
Это был уже крик.
Баба угрожающе засопела, испуская пары праведной, благочестивой ненависти. Тяжелые щеки и подбородок, испещренные грязью серых морщин, надвигались на испуганную девушку с неумолимостью экскаватора. Грузная коричневая рука сжимала толстую свечу, словно милицейскую дубинку. Ей до смерти хотелось ударить по этому бледному, затравленному лицу с накрашенными губами и размозжить его в кровь. Ни отчаяние в затравленных, бездомных глазах блондинки, ни синяк на ее убогой, еще по-детски острой коленке не вызывали у старухи и тени сочувствия.
Ей хотелось...
(Дьявол так явственно почувствовал эту вонь, словно стоял посреди толпы, окружающей гильотину.)
...ее убить!
Судьбы двух женщин предстали пред Дьяволом, как четко расчерченные карты дорог. Вот перекресток, а дальше их путь не долог. Старуха никогда не попадет в рай. И ее душу будут вечно гнать прочь, прочь, прочь в бесконечном мраке ада. А девушка никогда больше не придет в церковь. Сегодня вечером она опять напьется, завтра тоже, через три года спьяну попадет под машину. Все просто. Все скажут: «Сама виновата!..»
Фактически они будут правы. Ибо люди не знают...
Они знают, что им проще не знать об этом!
...что ни одно событие в этом мире никогда не объяснялось фактическими причинами. И ни один пешеход не попал под колеса только потому, что переходил дорогу на красный свет.
«Тебе-то что? Уж если кто здесь и имеет полное право быть равнодушным, так это ты!»
Дьявол отвернулся к стене. Там безмолвно страдала икона Божьей матери. Мария в одежде из золотой чеканки глядела на него так, словно собиралась заплакать, и младенец со старческим лицом тоже едва сдерживал слезы.
Богу было все равно, какой длины юбка у блондинки, в какой цвет покрашены ее волосы и есть ли они вообще. Он глядел на нее с бессильной любовью широко открытым голубым небом. И для того, чтобы встретится с его взглядом, девушке достаточно было только выйти из церкви и поднять голову вверх. Но она этого не сделает. Она побредет сейчас домой, глядя себе под ноги, матерясь и проклиная ту минуту, когда ей пришла в голову мысль прийти сюда. И Бог ничего не сможет изменить. Потому что наделил всех своих ублюдков, включая эту старую суку, свободной волей -- правом собственноручно мостить себе ад.
«Тебе-то что?! Ведь ты же знаешь, что разница между жизнью и смертью состоит лишь в том, что при жизни еще можно что-то изменить».
Дьявол видел, как с живых людей сдирали кожу, разрезали их на куски, скрупулезно дробили им кость за костью, вливали в беспомощную, пронизанную, отчаянным страхом плоть расплавленный свинец.
«Ну и что?»
Он видел столько убитых и убийц и знал, что убийцы редко бывают хуже убитых.
«Так откуда же во мне эта дешевая человеческая сентиментальность? Ведь я знаю, стоило бы немного изменить декорации, и блондинка прогнала бы старуху со своей территории пинками под зад. Так какая разница, что сейчас больно ей?»
Икона укоризненно посмотрела на него. А небо -- он видел это из открытых дверей -- было таким же безмятежно голубым и недостижимым.
Для него.
Но не для них.
И дело не в том, кому сейчас больно. Как бы ни изобретательны были люди в искусстве причинять друг другу боль, любая пытка на этой земле имеет конец. В то время, как ад -- бесконечен, из него нет возврата и все страдания там -- навсегда, навечно, без перерыва на обед. Там нет даже паузы между двумя ударами, когда палач вновь заносит над тобой руку. Там нельзя потерять сознание от боли. Там нет ни амнистий, ни смерти, которая может положить конец этой муке. Там только боль, беспросветная, беспредельная, каждому своя, без конца.
И потому самое страшное...
(Страшнее расплавленного свинца, которым заправляют сведенное судорогой, задыхающееся от нечеловеческой боли человеческое горло. Страшнее металлического хлыста, который за несколько часов пропарывает растерзанное тело насквозь. Страшнее асфальтного катка, который неумолимо спрессовывает обреченную плоть в слизкую кровавую лужу.)
...самое страшное, когда у тебя на глазах убивают этого чахлого, несчастного, атрофированного зародыша, именуемого душой. Зародыша, который первый и последний раз попытался открыть глаза.
«Я делал это тысячи тысяч раз. А сейчас эта женщина убивает его у меня на глазах, в то время как я стою, опустив руки, с лицом плаксивого ангела-хранителя! Определенно, мир сошел с ума...» -- уныло подумал Дьявол. И вдруг ощутил внутри давно забытую боль бунта.
Боль!
Боль пробежала по его жилам подобно расплавленному свинцу, взорвала нутро. Каждый его зуб наполнился неутоленной жадной болью.
«Больно! Как мне больно-о-о!!!»
«В конце концов, -- мысленно взвизгнул он, -- какого дьявола эта старая карга будет вершить у меня под носом судьбы людей?!
Только потому, что страдает адской гордыней?
Так здесь есть некто, имеющий куда больше оснований на это чувство!»
Сжимая в руках сломанную свечу, девушка уже шагнула к выходу. Но мужчина с острыми глазами загородил ей путь.
-- Куда же вы? -- спросил он.
Блондинка мутно посмотрела на него. Он мягко взял ее за локоть. Его взгляд сверкнул обнаженной сталью. И эта сталь была голодна.
-- Вы пришли к Богу...
(Икона Божьей матери удивленно открыла глаза...)
-- К Богу, а не к этой старой суке, -- твердо сказал он, отчеканивая каждое слово.
Стоявшие рядом люди испуганно покосились в их сторону. От неожиданности старуха подпрыгнула на месте:
-- Да кто ты такой!?.. -- раскатисто выплюнула она. И вдруг вскрикнула и осеклась, порезавшись о его взгляд. Этот взгляд распарывал ей грудь, как скальпель.
Придерживая девушку за локоть, мужчина в черном пальто вплотную подошел к ощерившейся бабке и глазами вдавил ее в стену.
-- Вы пришли в дом Бога, -- спокойно продолжал он. -- А эта женщина совершила страшный поступок. Она пыталась прогнать из светлого дома Господа нашего заблудшую овцу, которая вернулась к своему Отцу... Отцу, который давно уже ждал свое бедное, бесприютное дитя, чтобы распахнуть для него любящие объятия... И теперь Бог покарает ее за это.
(...Божья матерь открыла не только глаза, но и рот...)
Старуха стояла, вжавшись в стену. Белая, как церковная стена, истерично прижимая руки к груди. Он безжалостно посмотрел ей в глаза. И в ее расширенных от страха зрачках отразился красный мрак ада. Не зажженная свеча упала на пол.
-- Бог покарает ее за это! -- жестко повторил он.
(...Младенец Христос напряженно смотрел на него исподлобья. И даже висевшая рядом отрубленная голова Иоанна Крестителя любопытно приоткрыла мертвые веки...)
Старуха стала страхом. Огромным сгустком потного трясущегося страха, прижавшегося к выбеленной стене. Одним точным ударом Дьявол вонзил взгляд в сердцевину ее зрачков. Старая женщина закричала, как бесноватая и, вцепившись обломанными ногтями себе в горло, грузно рухнула на пол.
Служба оборвалась, как лопнувшая струна.
В нос ударил острый запах наэлектризованной тишины и паленого мяса.
Дьявол молча добил свою жертву взглядом.
Насмерть.
-- Помните, Бог любит вас и никому не даст вас в обиду, -- сказал он блондинке. -- Пойдите, и поставьте ему за это вашу свечу.
Девушка глядела на него. Ее невидящий взгляд вдруг распахнулся, словно двери тюрьмы. Дьявол чувствовал, как сейчас от его слов в этой затюканной, сжатой в бессильный кулачок душе загорается огонь. Видел, как озаряется изнутри ее серая кожа. Вокруг столпились люди. Улыбнувшись, он выпустил локоть девушки и повернулся к ним. Люди в ужасе таращились на лежавший у его ног, почерневший труп старухи. У этих людей не было лиц. От страха их черты побелели и лица превратились в бессмысленные белые пятна.
-- Что случилось? -- отрывисто спросил худенький священник с невнятными бегающими яблоками глаз. Его взгляд трусливо старался оббежать острые глаза Дьявола. С их острия все еще капала кровь.
-- Грешницу постигла божья кара, -- спокойно объяснил ему Дьявол.
-- Что? -- испуганно переспросил священник. Он надеялся, что ослышался. Его личико с кислой бородкой, скукожилось от ужаса и стало похоже на плохо общипанную дохлую курицу.
-- То есть, как это что?! -- тяжело ответил Дьявол. -- Как это что?!
И хотя их отделяло не меньше трех метров, священник явственно почувствовал, как мужчина в черном пальто положил свою огромную руку ему на плечо.
-- Грешницу постигла божья кара, -- повторил он. -- Вы что, не верите, что всех грешников настигает божья кара?
В ответ священник только испуганно замотал головой и попятился назад, стараясь сбросить со своего плеча эту невыносимо тяжелую длань. «Я схожу с ума... Так не бывает!» -- обреченно подумал он, чувствуя, что водоворот невозможного затягивает его все глубже и глубже.
-- Вы, служитель церкви, не верите, что грешников постигает божья кара!!!
Голос дьявола неожиданно стал гулкий, как удар колокола. И каждое слово било пощечиной наотмашь.
-- Вы, служитель церкви, не верите?!
Это была угроза.
Голос стал громогласным. Он заполнил собой все пространство маленькой церкви, подобно штормовой волне единым махом, накрывшей хрупкую шлюпку. Голос заливал уши, глаза, рот, проникал вовнутрь. А где-то там, под плитами каменного пола, раздался рев. Смертельный рев разъяренного зверя.
-- ВЫ НЕ ВЕРИТЕ!!!
-- Верю!!! -- истошно заорал священник. И, вонзив пальцы в серебряный крест на своей груди, заломил руки к небу и рухнул на колени. -- Господи, прости нас грешных!
-- Господи, прости нас грешных! -- взвыли прихожане, грузно падая на пол. Их лбы глухо застучали об пол, как гнилые арбузы.
Грянула оглушающая тишина. Стало так тихо, что Дьявол услышал дыхание своего Учителя. И шорох его теплой ласковой ладони, которой он погладил своих испуганных детей по их поникшим головам. И шепот...
-- Он простит вас, -- с сожалением сказал Дьявол и отвернулся.


У него было чувство, будто он только что изнасиловал себя сам.
Но почему-то стало легче.
Выйдя на улицу, он зажмурился от слепящего света. Потом резко запрокинул подбородок вверх и открыл глаза.
Учитель смотрел на него своим безоблачным синим взглядом и улыбался...
ЕМУ?!
«Я и не знал, что у тебя есть чувство юмора», -- буркнул Дьявол. И, помолчав, усмехнулся ему в ответ растрескавшимися побледневшими губами.
«Еще немного, я не выдержу, и пойду в проповедники, -- сказал он. -- Похоже, я единственный на земле, кто все еще верит в Бога».
«В конце концов, -- добавил он про себя, -- после выхода на пенсию, каждый заводит себе какое-нибудь наивное хобби».

[Alexander D]

Герман Гессе, Лауреат Нобелевской премии по литературе. "О чтении книг". И о типах читателей...

http://www.litacademia.ru/main697/

Герман Гессе О чтении книг

Одна из врожденных потребностей нашего ума – выделять различные типы и подразделять в соответствии с ними весь человеческий род. От «характеров» Теофраста и учения древних о четырех темпераментах и вплоть до современной психологии прослеживается эта потребность в типизации. И неосознанно каждый человек разделяет людей своего окружения на типы, находя в них сходство с характерами, которые с детских лет имели для него значение.

Сколь бы полезными и показательными ни были подобные классификации, основанные на чисто личном опыте либо стремящиеся к научному типологическому подходу, иногда уместно и плодотворно рассмотреть царство нашего опыта под иным углом зрения, позволяющим установить, что каждый человек наделен чертами любого из типов и что различные характеры и темпераменты можно обнаружить во всякой личности, для которой они являются ее состояниями, сменяющими друг друга.

Выделяя в дальнейшем три типа читателей, или, вернее, три ступени, на которых могут пребывать читатели, я не имею в виду, что всех на свете читателей можно разделить на данные три категории таким образом, что один читатель попадет в одну из них, а другой - в другую. Каждый из нас в какое-то время относится к одной, а в другое время - к другой группе.

Вот, прежде всего, читатель наивный. Каждый из нас порой бывает таким. Этот читатель поглощает книги, как едок блюда, он только берет, он ест, насыщается - не важно, идет ли речь о мальчике, читающем книгу об индейцах, или о горничной, которая увлечена романом из жизни графинь, или о студенте, штудирующем Шопенгауэра.

У этого читателя отношения с книгой складываются не так, как у одной личности с другой личностью, а, скажем, как у лошади с яслями или даже как у лошади с возницей: книга правит, читатель ей подчиняется. Материал он воспринимает объективно и признает его реальность. Но не только материал!

Есть читатели очень образованные, даже рафинированные, это читатели художественной литературы, но и они вполне могут быть отнесены к классу «наивных». Конечно, они не увязают в материале и ценят, например, роман не за то, что в нем описываются смерти или свадьбы, они совершенно объективно воспринимают самого автора, эстетическое содержание книги, их пронизывают те же токи, что и автора, они всецело проникаются его отношением к миру и безоговорочно разделяют те истолкования, которые сам писатель дает своим вымыслам.

То, что для простой души - материал, среда и действие, для читателя, приобщенного к культуре, - мастерство, слог, образованность автора, его духовный мир; этот мир читатель воспринимает как нечто объективное, как последнюю и высшую ценность художественного слова, в точности так же, как юный поклонник Карла Мая считает реальными ценностями, подлинной действительностью приключения Старого Шаттерхэнда.

Наивный читатель в своем отношении к чтению вообще не является личностью, самим собой. Он оценивает описанные в романе события по их напряжению, опасности, их эротизму, их блеску и нищете или, напротив, он оценивает писателя, прилагая к его творчеству мерило некой эстетики, которая в конечном счете всегда является условной. Такой читатель неколебимо верит, что книга существует единственно для того, чтобы ее правильно, внимательно прочитали и по достоинству оценили ее содержание или форму. Как хлеб существует для того, чтобы его ели, а кровать, чтобы на ней спали.

Но ко всякой вещи на свете, а значит, и к книге, можно подойти и совершенно по-иному. Стоит человеку внять голосу не образованности, а своей природы, как он становится ребенком и начинает играть с вещами. Хлеб тогда превращается в гору, в которой он роет туннель, а кровать - в пещеру, сад, заснеженное поле.

Некую толику этой ребяческой простоты и этого гения мы находим у читателей второго типа. Этот читатель ценит в книге не материал и не форму в качестве единственных и важнейших ее достоинств. Этот читатель знает, как знает дитя, что каждая вещь может иметь десятки и сотни разных значений. Этот читатель способен, например, следить за тем, как усердствует поэт или мыслитель, стараясь убедить и себя самого и читателей в правильности своего понимания и оценки вещей, он может наблюдать за автором насмешливо и усматривать в кажущемся произволе и свободе писателя лишь принужденность и пассивность. Этот читатель уже постиг то, о чем не ведают профессора и литературные критики: что такой вещи, как свобода в выборе материала и формы, вообще не существует.

Если литературовед говорит: «Шиллер в таком-то году выбрал такой-то материал, который решился воплотить в пятистопных ямбах», - то читатель второго типа знает, что ни материал, ни ямбы поэт не был волен выбрать, и этот читатель находит удовольствие не в том, чтобы видеть материал, которым владеет поэт, а как раз наоборот – чтобы видеть поэта под ярмом материала. При таком взгляде на вещи почти полностью исчезают так называемые эстетические достоинства и величайшую притягательность и ценность в глазах читателя могут иметь, напротив, огрехи и неточности автора. Ибо этот читатель не идет за автором, слушаясь его, как лошадь возницу, он идет как охотник за дичью, и внезапно открывшаяся его взгляду изнанка мнимой свободы писателя, его зависимость и пассивность, может восхитить такого читателя более, нежели все обольщения прекрасного владения мастерством и выпестованного словесного искусства.

На том же пути, однако еще одной ступенью выше, мы находим, наконец, третий тип читателя. Вновь следует подчеркнуть, что никому из нас нет нужды относиться постоянно к какому-то из указанных типов, что каждый из нас сегодня принадлежит к первому, завтра к третьему, а послезавтра - ко второму из них.

Итак, третья и последняя стадия. Этот читатель, очевидно, есть полная противоположность тому, что принято называть «хорошим» читателем. Этот читатель в такой мере является личностью, в такой мере самостоятелен, что совершенно свободен в своем отношении к книге. Он не стремится пополнить свои знания или развлечься, он использует книгу не иначе, чем любую другую вещь, она служит ему только отправной точкой и побуждением. В сущности, ему все равно, что читать. Философа он читает не с тем, чтобы поверить автору, принять его теорию, и не с тем, чтобы враждовать с нею, подвергать ее критике; поэта он читает не для того, чтобы воспринять его воззрения на мир. Он мыслит самостоятельно. Он, если угодно, сущее дитя. Он со всем играет - а в известном смысле нет ничего более плодотворного и ценного, чем игра со всем на свете.

Если такой читатель найдет в книге прекрасную сентенцию, мудрость, истину, он для начала попробует перевернуть ее с ног на голову. Он давно знает, что и противоположность всякой истины есть истина. Он давно знает, что всякая идеальная точка зрения есть полюс, у которого имеется противоположный полюс. Он дитя в той мере, в какой ценит ассоциативное мышление, однако он знает и мышление иного рода.

И вот так этот читатель, или, скорее, вот так каждый из нас, пребывая в третьей стадии, может читать все что вздумается - роман, учебник грамматики, расписание движения поездов, корректурные листы из типографии.

В часы, когда наша фантазия и способность к ассоциациям достигают вершины, мы ведь и вообще уже не читаем написанного на бумаге - мы плывем в потоке побуждений и идей, которые устремляются к нам из прочитанного. Они могут появиться из текста, они могут родиться и просто из облика печатных знаков. Газетное объявление может стать откровением. Счастливейшая, самая жизнеутверждающая мысль может возникнуть из совершенно безразличного слова, которое мы перевернули, с буквами которого затеяли игру, как с детской мозаикой.

В таком состоянии сказку о Красной Шапочке можно прочесть как космогонию или философию - или как роскошный эротический текст. А можно и надпись «Coloradomaduro» на ящике от сигар прочесть, играя словами, буквами и созвучиями, и в своем воображении проделать путь по всем бесчисленным царствам знаний, воспоминаний и мысли.

Но, возразят мне, разве это чтение? Разве человек, который читает прозу Гёте, не задумываясь о взглядах и мнениях Гёте, словно объявление или случайный набор букв, вообще читатель? Разве стадия, которую ты называешь третьей и последней, не является низшей, ребяческой, варварской? Куда исчезает для такого читателя вся музыка Гёльдерлина, страстность Ленау, воля Стендаля, мощь Шекспира? Возражение справедливо.

Читатель третьего типа - уже не читатель. Человек, привыкший задерживаться на этой стадии, вскоре перестает читать, ибо орнамент ковра или расположение камней в кладке стены для него имеет такую же ценность, как прекраснейшая страница со стройными рядами букв. Ему хватило бы одной-единственной книги - листка, заполненного буквами алфавита.

Так оно и есть: читатель на этой последней стадии вообще не читатель. Наплевать ему на Гёте! Не нужен ему Шекспир. Читатель последней стадии уже не читает вовсе. Зачем ему книги? Разве не весь мир в его душе?

Тот, кто надолго задержится на этой стадии, уже не будет читать. Но на ней никто не остается на долгое время. Впрочем, тот, кто совсем не побывал в этом состоянии, все же читатель плохой, незрелый. Он же не узнал, что вся поэзия и вся мировая мудрость существуют и в нем самом, что даже величайший поэт черпает из единственного источника - того, который есть у каждого из нас, в нашем существе.

Хотя бы раз в жизни побудь - хотя бы день, хотя бы час - в третьей стадии, стадии уже-не-чтения, и ты затем (покинув ее, что очень легко) станешь стократ лучшим читателем, лучшим слушателем и истолкователем всего, что ни будет написано. Лишь один раз взойди на эту ступень, где камень при дороге для тебя не менее значим, чем Гёте и Толстой, - в Гёте, Толстом, во всех писателях ты с этих пор будешь открывать несравнимо большие ценности, обретешь больше сока и меда, больше утверждения жизни и твоего собственного бытия. Ибо творения Гёте - это не Гёте, и сочинения Достоевского - не Достоевский, а лишь попытка, сомнительная, не доведенная до конца попытка совладать с многоголосым, многозначным миром, центр которого есть сам писатель.

Попытайся хотя бы раз поймать череду мыслей, пришедших тебе в голову где-нибудь на прогулке. Или, что представляется более легкой задачей, - приснившийся ночью сон. Тебе снилось, что некто грозил тебе палкой, но затем вдруг вручил тебе орден. Кто же этот человек?

Ты вспоминаешь и находишь в нем черты друга или отца, но в том человеке было и что-то иное: ты находишь в нем нечто женственное, неизъяснимым образом ощущаешь его сходство с твоей сестрой или с возлюбленной. А палка, которой он замахивался на тебя, посох с крюком, напоминает трость времен твоих школьных лет, с нею ты совершил свое первое пешее путешествие, и тут вдруг тебя разом захлестывают сотни, тысячи воспоминаний, и когда ты пытаешься схватить и записать содержание нехитрого сна, хотя бы сокращенно, бессвязными, но наиболее важными словами, ты, еще не добравшись до момента вручения ордена, обнаруживаешь, что мог бы написать целую книгу, две книги, а то и десять.

Ибо сон - это окно, в котором тебе открылось то, что наполняет твою душу, а содержание твоей души - это мир, не больше и не меньше, весь мир, от часа твоего рождения и по сей день, весь, от Гомера до Генриха Манна, от Сириуса до Земли, от Красной Шапочки до Бергсона… И как твоя попытка записать сон соотносится с миром, включающим в себя твой сон, так же и творчество писателя соотносится с тем, что он хотел высказать.

Вот уже сто лет ученые и простые читатели пытаются истолковать вторую часть гётевского «Фауста», предлагая иногда очень хорошие, иногда откровенно глупые, иногда поразительно глубокие, иногда самые пошлые трактовки. Однако в каждом поэтическом произведении - пусть в сокровенной его глубине - тайно существует неизъяснимая многозначность, или, в терминах современной психологии, «высшая детерминированность символики».

Не увидев ее хотя бы однажды, не осознав ее бесконечного изобилия и недоступности для окончательного истолкования, ты останешься ограниченным в своем отношении к любому поэту и мыслителю, будешь полагать целым лишь малую часть целого, будешь верить трактовкам, которые лишь едва касаются поверхности произведения.

Подниматься и спускаться по трем читательским ступеням может любой человек, в любой области - это разумеется само собой. На каждую из трех ступеней, между которыми существует множество промежуточных стадий и переходов, ты можешь подняться, обратившись к зодчеству или живописи, зоологии или истории. И всюду третья ступень, на которой ты более всего и есть ты сам, будет означать конец чтения, исчезновение поэзии, исчезновение искусства, исчезновение всемирной истории. Однако, пока у тебя возникнет хотя бы догадки о том, что происходит на этой ступени, все книги, все творения наук и искусств ты будешь читать только так, как школяр читает грамматику.

1920
© Г. Снежинская. Перевод, 2004
Теги: Герман Гессе, о чтении книг

Как чётко показаны ЧИТАЮЩИЕ вектора!

[Alexander D]

Природа управляет человеком в том числе и голодом. Сейчас человек всё больше выходит из этой зависимости. А вот и подтверждение в цифрах, экономическое. Правда, в Великобритании...
Небольшая цитата из статьи, ссылка на которую приведена ниже:
"В наше время средняя английская семья тратит на продукты около 250 фунтов в месяц, то есть примерно 12–13 тысяч рублей, что составляет около 8 % от их заработка. 150 лет назад лондонцы буквально работали на еду. На нее уходило почти 80 % зарплаты."

Подробнее: http://news.mail.ru/economics/8108629/?frommail=1
http://news.mail.ru/economics/8108629/?frommail=1

[iluta]

Притча про обиду

Обида, маленькая зверушка, с виду совсем безобидна. При правильном обращении никакого вреда не приносит. Если не пытаться её одомашнить, обида прекрасно живёт на воле и никого не трогает. Но все попытки завладеть ею заканчиваются плачевно… Зверёк этот маленький и юркий, может случайно попасть в тело любого человека. Человек это сразу чувствует. Ему становится обидно.

Зверёк начинает кричать человеку: “Я нечаянно попался! Выпусти меня! Мне здесь темно и страшно! Отпусти!” Но человеки давно разучились понимать язык животных. Есть такие, которые сразу отпускают обиду, пока она маленькая – это лучший способ распрощаться с ней. Но есть такие, которые ни за что не хотят её отпускать. Они сразу называют её своею и носятся с ней, как с писаной торбой. Постоянно думают о ней, заботятся… А ей всё равно не нравится в человеке. Она крутится, ищет выход, но так как у нее всего один глаз, да и зрение плохое, сама выход найти не может. Такой вот непутёвый зверёк. Да и человек тоже… Сжался весь, и ни за что не выпускает обиду.
А зверёк-то голодный, кушать хочется – вот и начинает потихоньку кушать, что найдет. И человек чувствует это. То там заболит, то здесь… Но не выпускает человек из себя обиду. Потому что привык к ней. А она кушает и растёт… Находит внутри человека что-нибудь вкусненькое, присасывается и гложет. Так и говорят: “Обида гложет”. И в конце концов прирастает к чему-нибудь в теле человека и против своей воли становится его частью. Слабеет человек, хворать начинает, а обида внутри продолжает расти… И невдомёк человеку, что только и надо — взять и отпустить обиду! Пусть живёт в своё удовольствие! И ей без человека лучше, и человеку без неё легче живётся…
Обида — это состояние души. А душа — колодец, из которого мы пьем. Спокойное восприятие без раздражений и обид — дело тренировки и расставления акцентов. И, по сути, мы сами принимаем решение быть обиженными. И когда в очередной раз вы захотите обидеться, подумайте: так ли уж приятно жалеть себя и быть жертвой? Хищник всегда чувствует слабого и нападает именно на него. Не зря в народе говорят: «На обиженных воду возят». Отпустите обиду, пусть себе бежит!