Случалось, я целые дни проводил у окна. Я смотрел в них, в чужие окна. Я видел их жизнь, ИХ.
Вот наступает вечер, и Она приходит домой. Часов в восемь я уже у окна, в кухне. Как только я вижу, что загорелось окно напротив, тут же подлетаю к нему и вижу ее уставшее лицо, прямые тяжелые соломенные волосы ниже плеч и сумки, которые она громоздит на кухонный стол. Я знаю, где у них находится все, хотя я там никогда не был. Разбирает продукты. Потом переходит в соседнюю комнату, включает телевизор, задергивает шторы. Теперь я вижу лишь ее смутную тень. Я продолжаю следить за окном кухни. Она выходит уже другая, волосы в пучке, одета в футболку. Зажигает конфорку, вытаскивает кастрюлю, ставит на газ. Открывает дверь в ванную, входит. Надо будет написать ей записку, чтобы она сначала подогревала ужин, а потом шла в ванную. Иначе однажды не оберешься неприятностей.
К остановке подходят двое: мужчина и девочка лет 11-ти. Они громко хохочут. Странные отношения дедушки и внучки. Они переходят улицу, и теперь я слышу их голоса. Девочка подносит руку к уху и говорит: «Алло», низким и щемящим нежным женским сопрано. Она такая неказистая, маленькая, а мужчина рядом с ней – весьма видный. Вероятно, в чем-то эта «девочка» очень хороша. Даже на расстоянии я чувствую исходящую от нее женскую сущность, бьющую в нос, Она сладкая и очень нежная. Я подумал, что мужики ее, вероятно, очень любят. Не по-хорошему, потребляют ее. А этот с ней как будто уже долго, а может просто быстро сошлись.
Я люблю наблюдать за людьми. Со стороны. Меня нет, они так думают.
А вот мой любимый персонаж возвращается домой с работы. Мужчина Помогающий. И крепко пьющий горькую в одиночку. У него нет занавесок. Жена съехала и занавески с собой увезла. С тех пор я часто наблюдаю его сидящим на диванчике зеленой обивки, рядом журнальный столик, накрытый газетой, на нем – бутылка «Златоглавой», вспоротые консервы, вскрытая с чпокающим звуком банка маринованных огурцов, что он купил только что в эконом- гастрономе, грязная вилка на газете и единственная рюмка. Его верным товарищем был телевизор, с которым друг другу они не мешали. Помогающий спокойно пил, глядя в одну точку, изредка переводя на глаза на телевизор, который в это время на разные голоса давал представление футбола или новостей. Помогающий засыпал, а телевизор все не унимался: то смеялся дурным хохотом склочной тетки, то бубнил дикторскую речь, то вдруг разражался яростной пальбой.
Жена съехала давно, но занавески он так и не повесил. Подозреваю, он просто не замечал их отсутствия, ему не доставляло неудобства сидеть в трусах на раскорячку, распустив отвисшее брюшко под конец «Златоглавой». Он не знал, что мне отсюда видно полкомнаты и еще часть прихожей. Я даже прикинул, что, если бы он оглянулся и взял бинокль, то в отражении зеркала, стоящего в прихожей, мог бы увидеть мои жадные глаза… Как-то летом меня привлекло долгое бормотание под окном. Я прислонился к нему и увидел, что двое совсем зеленых парней с гитарами на спинах, пытаются поймать машину, но каждый, кто останавливался, и опускал окно, слушал что-то что говорил ему, наклоняясь, длинный патлатый пацан, и тут же уезжал. Они стояли – стояли и тут вышел Помогающий, дал им денег и ушел. Пацаны что-то кричали ему вслед, он только отмахнулся и исчез в подъезде. Однажды я видел, как к нему приехала Женщина. В тот вечер он за несколько часов выпил двойную порцию «Златоглавой», и не помогал даже телевизор. Он его выключил и позвонил Женщине. Женщина была очень красива, но больше вульгарна. Она приехала на такси, в котором орал шансон, хлопнула дверью , оправила платье, накрутила на палец черную кудрю и зацокала к подъезду. Таксист через окно своей «Лады» бросил на нее последний взгляд – так умирающий смотрит на цветущее дерево в своем саду- и отчаянно газанул. Лада взвизгнула, развернулась на двойной сплошной и умчалась подальше от этой оскорбительной несправедливости.
Помогающий, вздрогнул, надел брюки и открыл ей дверь. Она улыбалась так коварно и обольстительно, что мне показалось, что он ее ударит сразу. В этот раз «Златоглавая» была поменяна на плоский коричневый бутылек коньяка, нарезка из лимона и шоколада и зачем-то копченая рыба. Газета была снята совсем. Помогающий сел напротив нее и загородил мне всю картину. Я отвлекся, когда мне надоело смотреть на его плешивый затылок, а когда посмотрел снова на их окно- свет был погашен.
Мне стало скучно: все окна были либо зашторены, либо черны. Я никогда не выходил на улицу, но в этот раз мне так захотелось - невыносимо. Улица была пуста, и искушение было слишком велико. Я пообещал себе, что выйду только на короткое время и найду еще пищу для глаз. После долгой внутренней борьбы, я почти решился, и вдруг я увидел Его - возлюбленного Ее.
Я разглядел его сквозь опущенное стекло дорогой большой машины. Он и женщина за рулем автомобиля жадно, исступленно и ненасытно целовались. Они впивались друг в друга так, словно боролись – чьи губы откусят посочнее кусочек от другого. Эту женщину я видел впервые – она была примерно одних лет с Ней, но совсем другая- вызывающе уверенная, с огромной копной крашенного сена кирпичного цвета на голове. Некрасивая, но даже я почувствовал бы ее магнетизм, если бы умел чувствовать. Куда Ей с ее льняным строгим личиком, встревожено ожидающим, взирающим на улицу по - вечерам. Она – всего лишь красива, а эта – Матрона. Я решил, что в страстном поединке между Ним и Матроной, победит она. Наконец, он выпорхнул из автомобиля на той стороне улицы и поскакал к дому. Вид его накачанных рельефных и все же несильных рук навевали волнение, казалось, от него пахнет красивой жизнь, из которой он только что выпрыгнул. Ненадолго. Наверное, скоро придется искать Ей какого-нибудь художника или подающего надежды аспиранта…
Надо сказать, после этой ночи я не видел, чтобы к Помогающему приходила какая-нибудь Женщина. Ему предстояло еще много, много вечеров и ночей провести в компании «Златоглавой» и телевизора, прежде чем он снимет со стены свою винтовку и повернет ее к себе дулом…
Но один раз я увидел странную картину. Утром мое внимание привлекла удивительная, тонкой работы девчушка лет 30-ти. На ней было серое строгое пальто без пояса и сапоги на низком каблуке. Она вела за собой выстроенных в пары мальчиков в кадетских пиджаках, галдящих на разные басы и тенора, на плечах каждого громоздился школьный рюкзак. Вероятно, шли в театр, что через улицу. Ничего особенного в ней не было, кроме странного выражения заклания на лице. Я много вижу проходящих мимо моего окна учительниц. Лица у них разные: измотанные, усталые, иногда- искаженные раздраженной злостью, но чаще всего - ничего не выражающие. Но ни у одной не было такой явной обреченности на лице, такой безысходной тоски. Мне стало так интересно, что случилось у этой Учительницы. и я стал притягивать событие, что позволяю себе крайне редко. Почти полдня я истратил на распутывание этих ниток, даже мог бы устать от своего кропотливого труда, зато к ночи я получил ответ.
На этот раз она была в красном на бретельках, которое просачивалось через ее дешевую короткую шубку, сапоги на огромном каблуке доставали ей почти до бедер, в ушах были цыганские серьги, крашеные белые волосы были взбиты в пенный дом, а под ним- то же лицо, что я видел утром. Она изменилась вся, кроме лица. Оно было такое же - бледное лицо жертвы, несмотря на то, что она была довольно пьяна. Она остановила машину, выдавливая из себя пьяный веселый смех. О чем-то поговорила с водителем, посмотрела на часики на запястье и нырнула в салон. Мне не хотелось, чтобы такие славные розовощекие кадеты потеряли свою учительницу. Но все было поправимо: где-то на горизонте уже маячил добрый , вежливый аспирант, готовый заменить сразу двоих в этой вечной шахматной игре...
