• !!! Внимание !!!

Системно-векторная психология Юрия Бурлана - не для слабонервных и не для слабоумных!

Записаться на тренинг можно ЗДЕСЬ

Ждем вас на тренингах!

Ингмар Бергман

Модераторы: Жанна Банщикова, Olga Makarova, Светлана Калинина

Ингмар Бергман

Непрочитанное сообщение Дарья » 09 фев 2011, 02:03

Bergman.jpg
Bergman.jpg (28.43 КБ) Просмотров: 1548

Гениальный режиссер, снимающий точные системные фильмы.
nash-sistemnyj-kinozal-904-75.html#p18631
http://www.yburlan.ru/biblioteka/ingmar ... nyi-razbor

Основные темы творчества Ингмара Бергмана — это человек, оказавшийся в пустоте, наедине с самим собой, и поиски настоящих отношений между людьми. Делая основную ставку на крупный план лиц, передающих сложную гамму чувств, Бергман помогает актёрам выражать сложнейшие переживания экзистенциальной встречи с не всегда приятной правдой о мире внутри и вокруг себя.


Из того, что я знаю об этом режиссере, вижу его как анально-кожно-звуко-зрительным...

Вот интересное интервью, в котором выпукло видны системные эпизоды из жизни Бергмана:

http://video.yandex.ru/users/brevno1970/view/79

Из интервью:

Звуковой вектор:
Я никогда не чувствую себя одиноким. Иногда я целыми днями ни с кем не разговариваю. Собираюсь кому-то позвонить, но передумываю. Потому что есть нечто прекрасное в хранении молчания. Я так не считаю, когда мне хочется поговорить. Но иногда это бывает так.. здорово.. просто в самой тишине есть нечто прекрасное....

Сценарий: кожная мама и анально-зрительный ребенок...
Когда я был совсем маленьким, я был жутким крикуном, и страшно любил обниматься. Я жаждал любви и ласк одного единственного человека на свете - моей матери. Я досаждал матери, все время требуя ласк, а она отталкивала меня. Она даже отправилась со мной к доктору, потому что думала, что со мной что-то не так. Потому что я все время кричал и требовал, чтобы меня приласкали.
Доктор отнесся к этому очень серьезно, он сказал, что мама должна отучить мальчика от такого поведения, ей следовало бы помнить, что еу нее не дочь, а сын, и его надо воспитать настоящим мужчиной. Родители были вне себя от радости, когда у них ролилась дочь. Мне было 4 года, брату - 7 лет. Внезапно мы увидели отца, который нес на руках это пухлое, мерзкое на вид, орущее существо. А потом он сидел, и тихо пел ей песню. Родители сияли от счастья, именно тогда мы решили с братом, что ее нужно убить..
...мой брат сказал, что я должен встать на стул возле ее кроватки, взять ее за горло и покрепче сдавить, я должен был задушить ее. Мой брат должен был стоять у двери и следить, чтобы никто не зашел... я залез на стул, но что-то не так понял, сестренка проснулась и начала кричать, я жутко перепугался, и свалился со стула. но никто так и не узнал, что мы задумали совершить убийство. Мы посорились с братом, я сказал: "Хочешь, чтобы она умерла, убей ее сам".


Звуковой вектор:
Отец, и я унаследовал это от него, был очень чувствителен к громким звукам. И даже хуже - с ним приключались жуткие приступы ярости... иногда он совсем не мог контролировать себя, и тогда нам крепко доставлось

Кожный вектор:
А какие черты Вы унаследовали от своей матери?
Мама была очень деятельной, она была прекрасным организатором. Все праздники, большие торжества организовывала только мама. Я не помню, чтобы отец принимал в этом участие. И мне кажется я унаследовал не только хорошие черты от своей матери. Она была очень решительным человеком, и мне кажется, ей нравилось руководить окружающими, и командовать ими. я думаю, мама была очень властной женщиной...

Звуковой вектор:
Нам следует говорить не о боге, а о человеческой святости...
Не говори "бог", говори "святость", в каждом есть доля святости, человеческой святости, все прочее - лишь символы, случайность, обман. Никто и ничто никогда не сможет опорочить человеческую святость. И в тоже время это нечто, за что можно ухватиться, нечто материальное, не покидающее нас до самой смерти. Что происходит, когда оно скрыто от нас? Лишь поэты, музыканты и святые могут изобразить то, что мы не в состоянии разглядеть. Непостижимо. Они видят это, знаю, понимают. Не полностью, а лишь частично.
Откуда берется музыка? Зачем нам музыка? Я спрашивал об этом многих музыкантов известных и не очень. Это странно, но не у кого из них нет точного ответа на этот вопрос
-Вы постоянно окружены музыкой, даже дома.
-Верно. Музыка является неотъемлимой частью моей жизни многие годы.."



-Ваши демоны кто они? Как они выглядят?
-Их великое множество. Я подготовился к этому вопросу, я даже составил список ответов.
Анальный вектор:
Самый худший из них - демон катастроф. Дело в том, что я постоянно нахожусь в ожидании-катастрофы. Это значит, что Вы представляете, что все, что вы запланировали на завтра, пойдет ужасно неправильно.
Демон педантичности, демон порядка...
Демон злопамятности. У меня память как у слона. кто-то сказал: "Ты ведь не злопамятный, но помнишь то, чтобы было лет 30-40 назад"..

Зрительный вектор:
Следующий мой демон, который преследует меня всю жизнь - это демон страха. Я жутко боюсь всего. Не только кошек, собак, насекомых, птиц, которые могут влететь в мою комнату, если я открою окно. Я боюсь всех подряд людей. У меня страх толпы.
Кожный вектор:
Демон "ярости" - я унаследовал его от обоих моих родителей... я очень раздражительный, у меня ужасный характер, я очень вспыльчивый.
Демон пунктуальности. Важно быть дисциплинированным..
Каждый человек - как буква в алфавите: чтобы образовать слово, надо слиться с другими.
Аватара пользователя
Дарья

 
Сообщения: 4422
Зарегистрирован: 26 янв 2008, 05:37
Город: Ульяновск

Re: Ингмар Бергман

Непрочитанное сообщение Дарья » 15 апр 2012, 04:24

Ингмар Бергман
Речь по случаю присуждения премии Эразма


Потребность творчества всегда ощущалась мной как голод. Я не без удовольствия констатировал его в себе, но никогда за всю сознательную жизнь не задавался вопросом, откуда он возник и почему так настойчиво требует удовлетворения. Теперь, в последние годы, когда голод стал ослабевать, превращаясь уже в нечто иное, наступило, по-видимому, самое время выяснить причины моей «творческой деятельности».

Одно из ранних воспоминаний моего детства – попытки показать другим, чего я могу добиться: успехи в рисовании, игра мячом в стенку, первые минуты, которые я смог продержаться на воде.

Я помню, как сильно стремился привлечь внимание взрослых, демонстрируя перед ними эти доказательства моего присутствия в чувственном мире. Но что бы я ни делал, мне все казалось, что внимания мне уделяют мало. Поэтому, исчерпав все реальные возможности, я начал фантазировать, развлекая своих сверстников неслыханными историями о моих тайных подвигах. Я лгал, как бы заклиная действительность, но моя магическая ложь беспомощно разбивалась о трезвый скепсис окружающего мира. В конце концов я вынужден был отказаться от общения и замкнулся в себе. Так ищущий отклика, обуреваемый фантазиями ребенок довольно быстро превратился в ранимого, хитрого и недоверчивого мечтателя.

Но мечтатель может быть художником только в своих мечтах.

Потребность же высказаться, найти сочувствие, жить в тепле человеческого общения оставалась. И она становилась тем настоятельнее, чем теснее смыкалось вокруг меня кольцо одиночества.

Конечно же, теперь ясно, что моим средством выражения стало кино. Кино стало моим языком, я научился объясняться с другими, не прибегая к словам, запаса которых мне не хватало, не прибегая к музыке, над которой я был не властен, обходясь без живописи, оставлявшей меня равнодушным. Я внезапно обрел возможность общения с окружающим миром в буквальном смысле «душа в душу» на языке, почти неподвластном контролю разума.

С жадностью изголодавшегося ребенка я набросился на это средство коммуникации и почти двадцать лет неутомимо, чуть ли не в припадке какой-то ярости передавал другим свои сны, впечатления, фантазии, приступы сумасшествия, неврозы, судороги веры и неверия, наконец, чистую ложь. И я никак не мог насытить свой голод. Деньги, известность и успех были ошеломляющие, но я относился к ним, в общем, трезво – просто как к плодам моей деятельности. Сказанным я не хочу умалить того, что, возможно, сделал. Думаю, мой труд был и, вероятно, остается небессмысленным. Но вот что устраивает меня еще больше – я вижу теперь прошлое в новом, менее романтическом свете. Искусством можно заниматься и для собственного удовольствия. В этом тоже есть смысл. Для самого художника.

Таким образом, положение мое представляется теперь менее сложным, менее интересным и, главное, менее славным.

Если уж быть откровенным до конца, я считаю, что искусство (и не только киноискусство) потеряло свой смысл. Литература, живопись, музыка, кино и театр, как некие диковинные животные, порождают и выкармливают сами себя. Возникают и распадаются все новые их мутации, новые комбинации, вся эта деятельность, движение, на посторонний взгляд, кипучи, нервны, энергичны – посмотрите только на наших художников, на то, как они в великом творческом горении создают для себя и своей все более рассеянной публики образы мира столь суверенные, что они ничего, как кажется, не говорят ни нашему уму, ни сердцу. В немногих имеющихся на земле заповедниках художников наказывают, а к искусствам относятся настолько серьезно, что считают необходимым душить и направлять их.

А ведь искусство по своей природе – свободно, бесстыдно и безответственно, как я уже говорил, движение его интенсивно, почти лихорадочно, оно смахивает, пожалуй, на змеиную кожу, в которой снуют муравьи. Змея давно не опасна, она мертва, выедена, лишена яда, но ее оболочка, заполненная хлопотливой активностью, все еще шевелится.

Констатируя тем самым, что мне на долю выпала деятельность муравья, я спрашиваю себя: стоит ли эту деятельность продолжать? И отвечаю – да! Даже если театр превратился сейчас в содержанку, видавшую лучшие дни. Даже если я сам и многие другие со мной смотрят вестерны с большим удовольствием, чем Антониони или Бергмана. Даже если новая музыка с ее математически разреженной атмосферой вызывает у нас удушье, а живопись и скульптура парализованы не ограниченной ничем свободой. Даже если литература превратилась ныне в бессмысленное и никому не опасное нагромождение слов…

Есть поэты, которые не пишут стихов, потому что выстраивают свою жизнь по канонам поэзии, есть актеры, не выступающие на сцене, но, бесспорно, устраивающие в быту замечательные спектакли. Есть живописцы, обходящиеся без кисти, – им достаточно зажмурить глаза, и перед их внутренним взором возникают прекраснейшие произведения искусства. Есть создатели кинокартин, которые живут в своих воображаемых фильмах, – им совсем не стоит тратить талант на материализацию своих мечтаний.

И точно так же, я считаю, люди сегодняшнего дня могут отказаться от театра – ведь они сами участвуют в великой драме, постоянно взрывающейся в их жизни мелкими локальными трагедиями. Им не нужна музыка – они оглушены, на них ежеминутно обрушивается ураган звуков, превышающий по мощи болевой порог человеческого слуха. Им не нужна поэзия, потому что в мире, каким мы видим его сейчас, люди превратились в подопытных животных, изучающих на себе важные, но, увы, такие непригодные для поэзии проблемы нарушения обмена веществ.

Человек, каким я вижу его сегодня (и в себе, и в окружающем мире), стал свободным – ужасающе, головокружительно свободным. Он еще поддерживает искорки жизни в религии и искусстве, но делает это по причинам сугубо сентиментальным – ради условного уважения к прошлому и заботы о слишком занервничавшем от избытка досуга гражданине.


Я излагаю свой субъективный взгляд на вещи. Надеюсь и убежден, что другие обладают более сбалансированным, заведомо объективным пониманием жизни. И уж если я заговорил о столь скучных материях, но тем не менее заявляю, что и дальше буду заниматься искусством, то лишь по одной простой причине. (Я опускаю здесь чисто материальную сторону.)

И причина эта – любопытство . Безграничное, неутолимое, постоянное, несносное любопытство. Это оно толкает меня вперед, никогда не давая покоя, полностью заменяя былой голод по общению, о котором я говорил раньше.

Я похож, наверно, на человека, который долгие-долгие годы просидел в тюрьме и потом вдруг внезапно оказался посреди гомона, треска, стенаний и фырканья толпы. Меня охватывает любопытство. Я наблюдаю, отмечаю, слежу за всем на свете сразу, действительность кажется мне призрачной, фантастической, пугающей и забавной. Вот я поймал летящую пылинку, может быть, в ней заключен целый фильм – впрочем, какое это имеет значение? Никакого! Но я что-то в ней приметил, следовательно, фильм – возможен. Я уже вступил в какие-то отношения с этим собственноручно пойманным предметом, меланхолически изучаю его или, может быть, радуюсь. Я толкаюсь среди других муравьев, вместе мы производим колоссальную работу. Змеиная кожа шевелится.

В этом и только в этом – моя правда.

Я не требую того, чтобы она стала правдой еще для кого-то другого, как самооправдание перед лицом вечности она и в самом деле выглядит неубедительно. Но она может быть основой для творческой деятельности на протяжении еще нескольких лет – по крайней мере, для моей.

Признаваться в том, что ты творишь только для самого себя, не очень удобно. Но такая художественная позиция имеет и свои несомненные преимущества. Ведь художник живет на тех же условиях, что и все другие корыстные земные существа. Вместе мы образуем довольно большое братство, эгоистическое сообщество, худо-бедно ли, но крепко обосновавшееся на нашей теплой, грязной земле под холодными и пустыми небесами.

Амстердам, 1965
Каждый человек - как буква в алфавите: чтобы образовать слово, надо слиться с другими.
Аватара пользователя
Дарья

 
Сообщения: 4422
Зарегистрирован: 26 янв 2008, 05:37
Город: Ульяновск

Re: Ингмар Бергман

Непрочитанное сообщение Дарья » 15 апр 2012, 04:41

Ингмар Бергман.
Исповедальные беседы

Книга объединяет три шедевра Бергмановской прозы: воспоминания «Латерна магика», уже издававшиеся па русском языке отдельно в 1989 г.; романы «Дети воскресенья» и «Исповедальные беседы», публикуемые книгой впервые. Выдающийся шведский режиссер театра и кино предельно открыто рассказывает в них о себе, о своей жизни в искусстве и размышляет о многих проблемах семьи и общества.
http://www.litmir.net/br/?b=121677&p=3

Отрывки из книги:

Появляется на свет моя сестра, мне четыре года, и положение радикально меняется: главную роль вдруг начинает играть эта жирная уродина. Меня изгоняют из материнской постели, отец сияет от радости, склоняясь над орущим свертком. Демон ревности рвет когтями мое сердце, я неистовствую, рыдаю, делаю кучи на пол и вымазываюсь с ног до головы. Я и мой старший брат, с которым мы обычно смертельно враждовали, заключаем мир и придумываем разные способы, как извести эту отвратительную тварь. Брат почему-то считает меня наиболее подходящей кандидатурой для выполнения нашего плана. Я чувствую себя польщенным, и мы ждем подходящего случая.

Однажды тихим солнечным днем, полагая, что в квартире никого нет, я проскальзываю в родительскую спальню, где в розовой корзине спит это существо. Пододвигаю стул, взбираюсь на него и смотрю на раскормленное лицо и слюнявый рот. От брата я получил четкие инструкции по поводу того, что мне нужно делать, но неправильно их понял. Вместо того чтобы сжать шею сестры, я давлю ей на грудь. Она тут же просыпается с пронзительным криком, я зажимаю ей рот рукой, она таращит свои водянистые голубые глаза, они косят, я делаю шаг вперед, чтобы было удобнее схватить ее, теряю опору и падаю на пол.

Помню, действие это сопровождалось острым наслаждением, которое почти мгновенно сменилось ужасом.

Я склоняюсь над фотографиями моего детства, рассматриваю в лупу лицо матери и пытаюсь пробиться сквозь угасшие чувства. Конечно, я любил ее, она весьма привлекательна на этой фотографии: густые волосы с пробором посередине над низким, широким лбом, нежный овал лица, приветливо изогнутые чувственные губы, теплый, открытый взгляд из-под темных, красивой формы бровей, маленькие сильные руки.

Мое четырехлетнее сердце сгорало от собачьей любви.

Но наши отношения были вовсе не так просты — моя преданность досаждала ей, вызывала раздражение, а проявления нежности с моей стороны н бурные вспышки беспокоили ее. Она нередко отсылала меня прочь холодным ироничным тоном. Я рыдал от бешенства и разочарования. Отношение матери к брату было гораздо проще, поскольку ей все время приходилось защищать его от отца, воспитательный метод которого отличался суровой твердостью и включал в себя жестокие телесные наказания в качестве непременного аргумента.

Со временем я понял, что мое то сентиментальное, то неистовое обожание не оказывает ровным счетом никакого действия.

С ранних лет я начал искать ту манеру поведения, которая могла бы понравиться матери, привлечь ее внимание. Заболевший немедленно вызывал ее участие. А так как я был болезненным ребенком, страдавшим всевозможными недугами, болезнь стала хотя и неприятным, но зато надежным способом пробудить у нее нежность. Симуляцию же мать распознавала сразу (она была дипломированной медсестрой) и наказывала за нее на совесть.

Другой способ обратить на себя ее внимание был опаснее. Обнаружив, что мать не выносила равнодушия и безразличия — ведь это было ее собственное оружие, — я научился обуздывать свою страсть и повел удивительную игру, главными элементами которой были высокомерие и холодная приветливость. Что уж я там вытворял, не помню, но любовь делает человека изобретательным, и вскоре мне удалось пробудить интерес к моему кровоточащему чувству собственного достоинства.

Проблема заключалась лишь в том, что я так и не получил возможности раскрыть карты, сбросить маску и испытать сладость ответной любви.

Много лет спустя, когда мать лежала в больнице со вторым инфарктом и с трубкой в носу, мы заговорили с ней о нашей жизни. Я рассказал ей о своей детской страсти, и мать призналась, что ее это очень мучило, но вовсе не так, как полагал я. Оказывается, она поделилась своими тревогами со знаменитым детским врачом, и тот в самых серьезных выражениях высказал ей свои опасения (начало 20-х годов). Он посоветовал ей самым решительным образом отклонять мои, как он выразился, «болезненные заигрывания». Любая уступка повредит мне на всю жизнь.

У меня сохранилось отчетливое воспоминание об одном визите к этому врачу. Поводом послужил мой отказ ходить в школу, несмотря на то, что мне уже исполнилось шесть лет. День за днем меня, орущего от страха, втаскивали или вносили в класс. Все окружавшие меня предметы вызывали у меня немедленно рвотный рефлекс, я падал в обмороки, появились нарушения вестибулярного аппарата. В конце концов я победил, и посещение школы отодвинули на неопределенный срок, но визита к выдающемуся педиатру избежать не удалось.



В основе нашего воспитания лежали такие понятия, как грех, признание, наказание, прощение и милосердие, конкретные факторы отношений детей и родителей между собой и с Богом. В этом была своя логика, которую мы принимали и, как мы полагали, понимали. Вполне возможно, именно это привело нас к робкому приятию нацизма. Мы никогда ничего не слышали о свободе и вовсе не представляли себе, что это такое. В иерархической системе все двери закрыты.

Таким образом, наказания были сами собой разумеющимися, их целесообразность никогда не подвергалась сомнению. Порой они бывали скорыми и незамысловатыми вроде оплеух или шлепков по заднице, но иногда принимали весьма изощренные, отточенные поколениями формы.

Если Эрнст Ингмар Бергман писал в штаны — а такое случалось весьма часто, — ему приходилось остаток дня ходить в красной, до колен юбочке. Это считалось безобидным и потешным.

Прегрешения посерьезнее наказывались по всей строгости. Сперва выяснялось, в чем преступление. Потом преступник признавался в содеянном в низшей инстанции, то есть в присутствии гувернанток, матери или кого-нибудь из многочисленных безмолвных родственниц, в разное время живших в пасторском особняке. За признанием немедленно следовал бойкот. С провинившимся никто не разговаривал, не отвечал на вопросы. Это должно было, как я понимаю, заставить виновного мечтать о наказании и прощении. После обеда и кофе стороны вызывались в кабинет к отцу. Там возобновлялись допросы и признания. После чего приносили прут для выбивания ковров, и преступник сам решал, сколько ударов он, по его мнению, заслужил. Определив ему меру наказания, доставали зеленую, туго набитую подушку, с виновного стягивали штаны, клали его животом вниз на подушку, кто-нибудь крепко держал его за шею, и приговор приводился в исполнение.

Не могу утверждать, что было очень больно, боль причиняли сам ритуал и унижение. Брату приходилось хуже. Не один раз мать, сидя у его кровати, клала примочки ему на спину, исполосованную до крови розгами. А я, ненавидя брата и боясь его внезапных вспышек бешенства, испытывал глубокое удовлетворение от того, что его подвергали такому жестокому наказанию.

Получив причитающиеся удары, следовало поцеловать отцу руку, затем произносились слова прощения, с души падал тяжкий камень греха, чувство освобождения и милосердия проникали в сердце, и хотя в тот день приходилось ложиться спать без ужина и вечернего чтения, облегчение было велико.

Существовало также и своего рода спонтанное наказание, весьма неприятное для ребенка, боявшегося темноты, а именно — длительное или кратковременное заключение в особую гардеробную. Кухарка Альма рассказывала, будто как раз в этой гардеробной обитало крошечное существо, обгрызавшее большие пальцы ног у злых детей. Я отчетливо слышал, как кто-то шевелится во мраке, ужас обуревал меня, не помню уж, что я предпринимал — наверное, пытался залезть на полки или уцепиться за крюки, лишь бы спасти пальцы ног. Но этот вид наказания перестал вселять в меня страх после того, как я нашел выход из положения: спрятал в углу карманный фонарик с красным и зеленым огоньками. Если меня запирали в гардеробную, я отыскивал фонарик, включал его, направлял лучик света на стенку и представлял себе, что сижу в кино. Однажды, отворив дверь гардеробной, меня обнаружили лежащим на полу с закрытыми глазами — я притворился, будто потерял сознание. Все перепугались, кроме матери, которая подозревала симуляцию, однако доказательств не было, и посему дальнейших репрессий не последовало.

Способы наказаний были разнообразные: запрещали ходить в кино, не давали есть, заставляли лежать в постели, запирали в комнате, таскали за волосы, ссылали на кухню (что порой бывало очень приятно), объявляли бойкот на какое-то время и так далее.

Теперь я понимаю отчаяние моих родителей. Пасторская семья живет как на ладони, не защищенная от посторонних взглядов. Двери дома открыты для всех. Прихожане беспрерывно критикуют и отпускают замечания. Будучи людьми во всем стремившимися к совершенству, отец и мать, естественно, едва выдерживали такое непомерное давление. Их рабочий день был неограничен, супружеские отношения с трудом удерживались в надлежащих рамках, самодисциплина — железная. В обоих сыновьях проявлялись те черты характера, которые родители неутомимо подавляли в себе. Брат был не способен защитить ни себя, ни свой бунт. Отец направил всю свою силу воли, чтобы сломить его, и это ему почти удалось. Сестру родители любили бурно и властно. Она отвечала самоуничижением и робким трепетом.

Думаю, я понес наименьшие потери благодаря тому, что научился врать. Надел личину, не имевшую практически ничего общего с моим подлинным «я». Но не понимал, что следует четко разграничивать созданный мною образ и свою истинную сущность, и вредные последствия этого еще долго сказывались в моей взрослой жизни и на моем творчестве. Приходится утешаться мыслью, что живший во лжи любит правду.

Прекрасно помню свою первую сознательную ложь. Отец стал больничным пастором, мы переехали в желтый дом в конце большого парка, примыкавшего к лесу Лилль-Яне. Был холодный зимний день. Мы с братом и его приятелями кидались снежками в теплицу, расположенную на окраине парка. Было разбито не одно стекло. Садовник немедленно заподозрил нас, о чем и сообщил отцу. Последовал допрос. Брат признался, его приятели тоже. Я стоял в кухне и пил молоко. Альма на кухонном столе раскатывала тесто. Через заиндевелое окно я различал фронтон поврежденной теплицы. Вошла Сири и рассказала о происходящих экзекуциях. Она спросила, не принимал ли и я участие в этом вандализме — факт, который я отрицал на предварительном допросе (и был временно отпущен в связи с отсутствием доказательств). Когда же Сири шутливым тоном и словно мимоходом поинтересовалась, много ли стекол мне удалось разбить, я мгновенно увидел расставленную западню и спокойно ответил, что, мол, просто немного постоял и посмотрел, бросил пару снежков без определенной цели, попал в брата и ушел, потому что у меня замерзли ноги. Отчетливо помню мелькнувшую у меня тогда мысль: так вот, значит, что такое врать.

Это было важное открытие. Я решил — почти так же рассудительно, как мольеровский Дон Жуан, — стать Лицемером. Не собираюсь утверждать, будто мне всегда одинаково везло. Иногда из-за отсутствия опыта меня разоблачали, иногда вмешивались посторонние.



Я влюбился в юную наездницу. Выдумывал игры с ее участием, называл ее Эсмеральдой (возможно, ее и на самом деле так звали). В конце концов мои фантазии преступили роковую грань, отделявшую их от действительности, когда я поведал моему соседу по парте Ниссе (взяв с него клятву молчать) о том, что мои родители продали меня в цирк Шуманна, скоро я покину дом и школу и буду учиться на акробата вместе с Эсмеральдой, считавшейся первой красавицей в мире. На следующий день мой поэтический вымысел был предан гласности и осквернен. Учительница сочла дело настолько серьезным, что написала возмущенное письмо матери. Началось ужасающее судебное разбирательство. Я был выставлен на посмешище, унижен, опозорен — и дома и в школе.

Пятьдесят лет спустя я спросил мать, помнит ли она историю с продажей меня в цирк. Она помнила ее очень хорошо. Тогда я спросил, почему никто не посмеялся, не умилился богатству фантазии и дерзости. Да и стоило бы задаться вопросом, почему семилетний мальчик хочет оставить родной дом, чтобы быть проданным в цирк. У родителей и так хватало забот с моим враньем и выдумками, сказала мать. Измучившись, она даже консультировалась с известным педиатром. Он подчеркнул, как важно ребенку вовремя научиться проводить грань между фантазией и действительностью. И теперь, столкнувшись с нахальной и очевидной ложью, следовало примерно наказать провинившегося.

Я же, решив отомстить своему бывшему другу, гонялся за ним по школьному двору с одолженной у брата финкой в руках и чуть не убил учительницу, бросившуюся нас разнимать. Меня временно исключили из школы и хорошенько выпороли. Вероломный друг вскоре заболел полиомиелитом и умер, что доставило мне живейшую радость. Класс, как полагается, распустили на три недели по домам, и все было забыто. Я же продолжал придумывать истории с участием Эсмеральды. Наши приключения становились все опаснее, а любовь разгоралась все сильнее. Тем не менее я не терял времени даром и обручился с девочкой из нашего класса по имени Гладис, изменив таким образом Типпан, моей верной подруге по играм.




Парк, где расположена больница Софияхеммет, огромен. Он простирается вдоль Валхаллавеген, одной стороной к Олимпийскому стадиону, другой — к Политехническому институту, забираясь в глубь леса Лилль-Яне. На холмистой местности были разбросаны немногочисленные — в те времена — строения.

Здесь я гулял, предоставленный самому себе, здесь пережил много приключений. Мое внимание особенно привлекала часовня, небольшое кирпичное сооружение в глубине парка. Благодаря дружбе с больничным сторожем, отвечавшим за перевозку усопших из больницы в часовню, я услышал разные интересные истории и увидел множество трупов в разной стадии разложения. В другом здании, куда вход, вообще-то, был запрещен, находился машинный зал, громко гудели четыре громадные печи. Уголь подвозили на вагонетках, и черные фигуры бросали его в огонь. Несколько раз в неделю прибывали подводы, запряженные тяжеловесами арденской породы. Работники в капюшонах из мешковины подтаскивали мешки к открытым стальным дверцам. Время от времени на сжигание поступали таинственные транспорты с грузом окровавленных человеческих органов и отрезанных рук и ног.



По правде говоря, я с удовольствием и с любопытством думаю о ранних годах моей жизни. Фантазия и чувства получали богатую пищу, не припомню, чтобы мне когда-нибудь было скучно. Скорее, дни и часы взрывались фейерверком примечательных событий, неожиданных сцен, волшебных мгновений. Я до сих пор способен совершать прогулки по местам моего детства, вновь переживая освещение, запахи, людей, комнаты, моменты, жесты, интонации, предметы. Редко, когда это бывают эпизоды, поддающиеся пересказу, это, пожалуй, короткие или длинные, наугад снятые фильмы без всякой морали.

Привилегия детства: свободно переходить от волшебства к овсяной каше, от безграничного ужаса к бурной радости. Границ не было, помимо запретов и правил, но они чаще всего скользили мимо, как тени, были непонятными. Знаю, к примеру, что никак не мог уяснить важность правил, связанных с временем: ты должен наконец научиться следить за временем. У тебя теперь есть часы. Ты умеешь определять время. И все-таки времени не существовало. Я опаздывал в школу, опаздывал к столу. Беззаботно бродил по больничному парку, наблюдал, фантазировал, время исчезало, что-то напоминало мне, что я вроде бы проголодался, и в результате — скандал.

Было необычайно трудно отделить фантазии от того, что считалось реальным. Постаравшись как следует, я мог бы, наверное, удержать действительность в рамках реального, но вот, например, привидения и духи. Что с ними делать? А сказки — они реальны? Бог и ангелы? Иисус Христос? Адам и Ева? Всемирный потоп? И как обстояло дело в действительности с Авраамом и Исааком? Собирался ли он и вправду перерезать горло сыну? Распаленный, я вглядывался в гравюру Доре, воображая себя Исааком: это — реальность, отец собирается перерезать горло Ингмару, может случиться, что Ангел запоздает. Тогда они все зарыдают. Хлещет кровь. Ингмар слабо улыбается. Действительность. А потом появился кинематограф.
Каждый человек - как буква в алфавите: чтобы образовать слово, надо слиться с другими.
Аватара пользователя
Дарья

 
Сообщения: 4422
Зарегистрирован: 26 янв 2008, 05:37
Город: Ульяновск


Вернуться в Диагностика векторального набора знаменитостей

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0