Когда жизнь держится на тонкой нитке

Часть 1.

Я очень долго не могла написать этот отзыв.
Не потому, что нечего было сказать. Скорее наоборот — событий было слишком много, и они настолько тесно переплелись между собой, что долгое время мне трудно было понять, где заканчивается одно и начинается другое.
Сейчас эта история воспринимается уже немного иначе.
Случилась тяжелая болезнь, которая изменила моё внутреннее состояние.
Изменилось отношение к мужу, к самой себе, к жизни. В образовавшуюся пустоту вошёл другой человек. Эти отношения сначала стали для меня опорой, а потом превратились в разрушительную систему, из которой пришлось буквально вытаскивать себя. И всё это происходило параллельно с обучением системно-векторной психологии Юрия Бурлана.
Поэтому отделить одно от другого я уже не могу.

И все-таки, эту историю следует начать не с ковида...
Потому что, когда в марте 2020 года заболело тело, моя психика уже была истощена совсем другой болью.
В то время я жила во Франции: прошло почти двенадцать лет моей французской жизни — жизни, которую я любила и которую когда-то выбрала сама. У меня был любимый мужчина, дом, работа, мир моды, друзья, путешествия, спорт, йога, бег, совершенно определённый круг общения.
Я много лет занималась психологией, а с февраля 2017 года проходила тренинг по системно-векторной психологии Юрия Бурлана. Два полных первых уровня, потом тематические занятия — практически постоянно. Мне было невероятно интересно. Я вообще всегда была человеком, которому мало просто жить. Мне обязательно нужно было понимать — зачем, почему, что стоит за человеческими поступками, откуда берутся наши желания и почему мы оказываемся именно там, где оказываемся.
Ещё задолго до тренинга я написала:

Ночь, тишина и ни души вокруг…
Как будто я один во всей Вселенной…

И дальше — почти отчаянный поиск: что мучает меня, где искать ответы, что такое человеческий эгоизм, почему жизнь конечна и есть ли за видимым происходящим какой-то смысл.
Сегодня, благодаря знаниям системно-векторной психологии, совершенно понятно: этот вопрос был во мне всегда. А тренинг дал мне язык, на котором я смогла этот вопрос задавать, и уже тогда получилось начать чувственно воспринимать смысл жизни, что было колоссальным результатом тех лет. Это высвободило огромное количество жизненной энергии, которое направлялось наружу - в мир, людям...

Но в конце 2019 года вся эта жизнь вдруг столкнулась с очень простой и очень животной болью.
Моя кошка Штит вернулась домой с тяжелейшими огнестрельными ранениями.
Начались операции, лечение, борьба за неё. А потом в самом конце обнаружилась болезнь, о которой мы раньше не знали.
Все эти четыре месяца я отчаянно пыталась её спасти.
Сейчас очевидна еще одна вещь, которую тогда мне было трудно увидеть: мой муж Лоик не хотел детей. Можно сказать, что я тогда была в процессе осознания, что ребёнка в нашем браке, скорее всего, не будет. И огромное количество моей нерастраченной материнской заботы выходило наружу — людям, животным, Штит. Я относилась к ней не просто как к любимой кошке. В каком-то смысле она занимала внутри меня гораздо большее место. А с началом её болезни капкан захлопнулся: мой материнский инстинкт целиком и полностью развернулся для спасения её жизни.
В январе 2020 года, когда она была ещё жива, я написала:

Не ты её — она тебя спасает…

Мне тогда казалось, что это я спасаю её. Но стихотворение все равно получилось о другом: о существе, которое своим страданием ведёт меня куда-то, заставляет жить не собой, держит в напряжении каждым своим вдохом и становится почти проводником.
1 марта ветеринар взял у Штит кровь. До сих пор помню этот момент почти фотографически: в пробирке мне показалось, что вместо крови — какая-то белёсая вода и совсем немного красного. После дополнительного теста врач сказал: «У меня плохие новости». В моей памяти прозвучало слово «лейкоз», и главное, что я услышала дальше: надежды нет.

Шок… Который было невозможно принять. Я забрала Штит домой и спросила, что ещё можно сделать. Врач дал препараты, научил меня делать уколы в холку. Я колола, поила, пыталась кормить, следила за каждым движением. Мне была невыносима сама мысль, что сделать больше ничего нельзя. Пока жизнь ещё есть, мне всегда кажется, что должно существовать ещё какое-то действие.
Так продолжалось четыре долгих дня.
Штит перестала есть. Потом почти перестала пить. 4 марта начались тяжёлые приступы: судороги, пена изо рта. После них она ненадолго возвращалась, а я держала её и гладила.
И только тогда осознала страшную вещь: моё спасательство больше не спасает. Оно продлевает страдание.
Было принято решение отвезти её на эвтаназию. Я держала её на руках, когда она уходила и не могла отпустить… Хоронила её тоже сама...
В тот же день, когда она мучилась у меня на руках, написала стихотворение от её лица:

Скорее всего сегодня…
Не надо, не плачьте сильно,
Меня оставили силы,
Так дайте уйти спокойно…

Потом были слезы несколько дней почти непрерывно.
Это был мой первый такой близкий опыт предела, перед которым любовь ничего не может исправить. Иногда любить — это не продолжать спасать любой ценой, а суметь отпустить. Тогда я ещё не знала, сколько раз потом мне придётся возвращаться к этой границе уже в отношениях с людьми.
И ещё я не знала, что к этому моменту уже, вероятно, была больна.

Март 2020-го
Через несколько дней заболели мы с Лоиком.
Но страх начался ещё раньше. Из соседней Италии уже приходили страшные новости: переполненные больницы, огромное количество умерших, похоронные службы, не справляющиеся с происходящим. Новый вирус был почти неизвестен и в моём восприятии выглядел чем-то вроде современной чумы.

При этом вокруг нас ещё продолжалась обычная жизнь. Я помню ощущение странного несоответствия: новости уже пугали, а повседневность словно не хотела признавать опасность. Французскую лёгкость, l’art de vivre, это «malgré tout, quoi qu’il arrive» — жить и радоваться несмотря ни на что — я всегда любила. В хорошие времена в этом есть невероятное обаяние. Но в тот момент та самая же лёгкость переживалась уже как преступная беспечность.

Потом, в середине марта, начался локдаун. Из дома практически нельзя было выходить. Поездка к врачу была одним из немногих разрешённых поводов.
Мы поехали к терапевту в соседнюю деревню.
Тестов почти не было. Нас не тестировали. Нам объяснили, что ресурсы больниц и реанимации ограничены и госпитализируют прежде всего тех, чьё состояние требует этого немедленно. Стало понятно: привычной уверенности, что медицина в любой момент подхватит меня, больше нет.
Я вернулась с одной мыслью:
если мне станет совсем плохо — помощи ждать неоткуда...

Сначала болезнь казалась относительно обычной. Сильнейший насморк, горло, странные ощущения в дыхательных путях. Температура почти не поднималась. Но постепенно происходило что-то, чего я никогда раньше не испытывала.
Начали болеть нервы. Горели руки, плечи, грудная клетка. Возникали непонятные ощущения в трахее и бронхах, будто внутри проходит холодный воздух. Давило грудь.
И всё это время, в отличие от Лоика, я почему-то не позволяла себе нормально лечь и болеть: все время двигалась, что-то делала, пыталась сохранять прежнюю активность. Сейчас уже трудно сказать, повлияло ли это на длительность восстановления. Но тогда остановиться я просто не умела.

А 3 апреля случился момент моего полного физиологического обрушения.
Я практически не могла спуститься по лестнице. Голова гудела и кружилась. Возникла одышка, чудовищная слабость, давление в груди. Сердце билось слишком быстро.
Позже, на протяжении многих месяцев и даже лет, мой пульс в покое мог быть выше ста.
Сатурация при этом оставалась нормальной — 98–99 процентов.
И это было особенно страшно.
Потому что прибор говорил: всё нормально.
А тело говорило: нет.

Начались боли в сердце и грудной клетке, спазмы в районе солнечного сплетения, боль при дыхании, жжение по ходу периферических нервов. Иногда мне казалось, что грудь сдавливает так, будто на ней сидит слон.
С марта по ноябрь 2020 года болели зубы — то один, то другой, потом сразу несколько. Позже стало понятно, что собственно стоматологической причины, способной объяснить интенсивность этой боли, не находилось.
Появлялись язвочки и болезненные кровоточащие участки в носу и носоглотке. Болели уши, миндалины. После болезни впервые стали повторяться проблемы с горлом, которых раньше у меня не было. Симптомы исчезали, возвращались, меняли друг друга.

Началось состояние глубокой поствирусной усталости: я практически два месяца не могла нормально ходить. Просто сидела дни напролет в кресле и смотрела в окно, как меняется весенний пейзаж. И если мне приходилось вставать и делать несколько шагов, то сразу же появлялась одышка, поднималось давление и пульс, который в состоянии покоя итак стремился к 100, а теперь поднимался до 140, как будто я бежала, а не еле волочила ноги от кресла до кухни.
Из-за спазма челюстных мышц практически невозможно было есть. Я худела, теряла мышцы. От боли в эпигастрии иногда ходила согнувшись. В тот период попасть к специалистам было невозможно, многое приходилось просто переживать и просить в аптеке хотя бы симптоматическую помощь.

Но хуже всего была бессонница.
Стоило мне начать проваливаться в сон, как сердце вдруг начинало ускоряться. Я переворачивалась — оно колотилось. Закрывала глаза — прислушивалась. Измеряла пульс - 90. Снова прислушивалась.
Моё тело перестало быть просто телом.
Оно стало системой сигнализации.
Я не знала, какой сигнал прозвучит следующим.

Lacrimosa
И именно тогда каждую ночь у меня в голове начала звучать Lacrimosa из Реквиема Моцарта.
Не потому, что я её включала.
Она звучала сама.
У меня восемь лет музыкальной школы. Моцарт для меня прежде был почти воплощением жизненной энергии: свет, движение, страсть, любовь к жизни. В его музыке, конечно, есть разные полюса, но внутренне я всегда слышала прежде всего этот — «жить».
И вдруг маятник качнулся на другую сторону.
Из всего Моцарта мой мозг выбрал именно Lacrimosa. Для меня это, наверное, одно из самых страшных произведений классической музыки — почти невозможное для слушания, особенно когда ты сам находишься рядом со страхом смерти.
Ночь. Бессонница. Сердце. Боль. И:
Lacrimosa dies illa…
Первые аккорды скрипки — как ножом по сердцу...
Тот же Моцарт, который всегда говорил мне о жизни, теперь стал невольным ночным саундтреком моей смертности.

Я разговаривала сама с собой, с Богом, с Творцом — называйте это как угодно.
И задавала один вопрос:
за что?
У меня была хорошая жизнь. Муж. Дом. Работа. Друзья. Франция. Путешествия. Йога. Бег. Психоанализ. Тренинг.
Я старалась жить правильно.
Почему теперь моё тело разваливается?
И ещё страшнее:
зачем я вообще нужна, если всё это сейчас может просто закончиться?

Однажды около пяти утра, совершенно измученная болью и отсутствием сна, я плакала и думала:
Я так жить не хочу.
Не потому, что хотела умереть.
Мне отчаянно хотелось жить - просто больше не могла так.

Когда невозможно даже слушать
Первая попытка вернуться на тренинг случилась уже в апреле.
Это важно сказать, потому что сегодня очень легко, оглядываясь назад, построить красивую историю: мне было плохо, я пришла на тренинг, услышала правильные смыслы — и мне стало лучше.

Нет.
Начались занятия.
Юрий говорил знакомые мне вещи, любимые темы, которые раньше моментально захватывали моё внимание.
А теперь слушать было невозможно: вся спина горела. Болели руки, плечи, шея, грудь. Несколько раз за ночь приходилось ложиться на игольчатый аппликатор спиной и лежать на нем по часу или два, иногда пытаясь лечь на него даже грудью — просто потому, что давление иголок хоть немного перебивало ощущение внутреннего огня. Вот так, лежа на этом аппликаторе, корчась от боли, я буквально не могла удержать мысль.
Не потому, что не хотела слушать. Не потому, что сопротивлялась. Боль просто съедала всё внимание.
Страх выводил меня из мира.
Тогда же произошла единственная в моей жизни настоящая паническая атака. Благодаря знаниям, полученным на тренинге я сразу поняла, что со мной происходит - и она больше никогда не повторялась.
Но для меня предел был очевиден: когда телу слишком больно, смысл иногда просто не может пробиться через боль.
Мне нужна была помощь.

Первый свет.
В конце мая наконец удалось попасть к кардиологу.
Эхокардиография не показала той катастрофы, которой я боялась. Кардиолог спросил, был ли спорт в моей жизни. Да — бег, физические нагрузки ежедневно.
Для меня это стало первой щелью, через которую пробился свет.
Сердце болит — но оно работает.
Значит, возможно, я не умираю.

В начале июня дошла моя очередь до невролога. Он сказал мне очень важную вещь: я не одна. К нему приходят молодые, физически активные люди после ковида с похожими жалобами — болью, странными неврологическими симптомами, бессонницей и хронической усталостью.
Мне назначили антидепрессант - амитриптилин в очень маленькой дозировке — тогда это было шесть капель.
Помню первую ночь.
Вновь лежа на том же игольчатом аппликаторе, я вдруг почувствовала, как сначала словно отпускает голова, потом всё тело.
Жжение и боль стали тише. И меня впервые за последние два с половиной месяца накрыл глубокий сон.
Антидепрессант не давал чувство эйфории, но он дал возможность моей нервной системе достаточно расслабиться, чтобы спать. Это было почти физическое возвращение к жизни.
За следующий месяц произошло значительное восстановление организма. Сон впервые дал телу возможность хотя бы немного накопить силы. И только тогда я снова смогла нормально думать.

В июне произошло ещё кое-что странное. Дважды, с интервалом примерно в месяц и оба раза за несколько дней до начала цикла, я чувствовала в доме отчётливый запах горящей проводки. В первый раз бегала по комнатам, искала источник, нюхала воздух. Лоик смотрел на меня с недоумением: ничего не горело.
Через месяц запах появился снова. И вот тогда я остановилась: «Стоп. Это уже было с тобой примерно месяц назад».
Тогда эти симптомы воспринимались мной как обонятельная галлюцинация, сегодня осторожнее сказала бы — фантомным запахом гари. Без обследования сложно сказать, что именно это было и было ли связано с перенесённой инфекцией. Но для меня важен другой момент: во второй раз я впервые поймала собственное восприятие за хвост и не подчинилась ему автоматически. Больше эти эпизоды не повторялись.

А ещё в те недели начали приходить сны. Несколько раз — разные варианты почти одного и того же сна.
Город у огромной реки. Весна, ледоход… Мы ищем квартиру, дом. Рядом мужчина, лица которого мне не видно, но рядом с ним спокойно. В одном из снов я прижимаю к груди что-то маленькое и живое, завёрнутое в свитер. Сначала думаю: Штит. И одновременно понимаю — наверное, нет. Ребёнок? Что это?
Мне не хочется сегодня ни эзотерить, ни превращать эти сны в пророческие. Но после месяцев, когда ночь производила Lacrimosa, страх и сердцебиение, моя психика вдруг начала производить другие образы: ледоход, как символ пробужденя и обновления, дом, спокойного мужчину рядом и маленькую жизнь у груди.
Для меня это был луч света.

15 июля 2020 года я снова вернулась на полный тренинг.
На этот раз — смогла слушать.

Точка опоры.
Летом возобновились мои привычные пробежки по утрам.
Тахикардия и боли в области сердца при этом никуда мгновенно не исчезли. Они сопровождали меня ещё много месяцев, примерно до ноября 2020 года, постепенно становясь слабее. После сильной нагрузки сердце могло болеть особенно заметно.
Я очень боялась. И одновременно в какой-то момент страх смерти столкнулся во мне с ещё более сильным желанием жить.
Помню внутреннюю фразу, которая сегодня звучит почти безрассудно: мне всё равно, что там с сердцем, я хочу жить. Если оно остановится от нагрузки — пусть. Но существовать так, отказавшись от движения и самой себя из-за страха, я не согласна.

Абсолютно не считаю сегодня бег через боль медицински разумным решением и никому его не советую. Но психологически для меня это было возвращением территории: я снова пыталась пользоваться собственным телом как телом живого человека, а не только как прибором, который надо бесконечно контролировать. В то время во Франции всё чаще говорили о длительной поствирусной усталости, о «syndrome de fatigue chronique». Не знаю, каким диагнозом следовало бы назвать моё состояние задним числом. Знаю только, что месяцами жила с глубокой слабостью и утомляемостью.

Одновременно появился страх заразиться повторно. Тогда ещё было много неопределённости: формируются ли антитела, насколько они защищают, как долго сохраняется иммунитет. Реальная информационная неопределённость постепенно превратилась у меня в гипернастороженность. Если на улице навстречу шёл человек, я могла задерживать дыхание, проходя мимо него.

Особенно тяжело становилось вечером.
С наступлением сумерек возвращались ощущения в груди и бронхах, спазмы, покалывания, учащённое сердцебиение. Лечь отдохнуть тоже не означало отдохнуть: ты лежишь, а сердце работает так, будто бежишь; воздуха не хватает, тело словно продолжает гонку без тебя.
Перед тренингом пульс мог быть 95–100.
А потом начиналась лекция.
Я слушала. Писала огромные конспекты. Пыталась понять. И мое внимание переставало быть направленным внутрь тела.
Спустя какое-то время смотрю на пульсометр:
60.
Не знаю, превращается ли это наблюдение в медицинское доказательство того, что тренинг лечил сердце или постковид.
Но именно тогда получилось отследить очень важную для себя закономерность:
пока я бесконечно слушала собственное тело, страх усиливался.
Когда же начинала по-настоящему слушать другого человека: сосредотачиваться на свойствах его психики, думать, разбирать смыслы, внимание выходило наружу — и мне становилось легче.
Тренинг стал для меня той точкой опоры, благодаря котрой в будущем станет возможным вновь переворачивать землю… А пока это была опора, чтобы учиться жить заново.

Одиночество вдвоём
Но именно в это время начал окончательно разрушаться мой брак.
Мне очень важно не переписывать прошлое задним числом.
До Франции у меня была своя вполне сложившаяся жизнь в Петербурге. Я окончила исторический факультет Санкт- Петербургского государственного университета, поступила в аспирантуру, работала англоязычным гидом-переводчиком, любила эту работу, была активной, самостоятельной, неплохо зарабатывала.
Но однажды спешила куда-то в петербургском метро, и меня остановил француз, предложивший попробовать себя фотомоделью для рекламы. Так я встретила Лоика.
Любовь действительно иногда подстерегает человека за углом. Он сразу мне понравился, а потом всё случилось очень быстро и очень сильно. Ради этой любви я оставила свою российскую траекторию и в конце зимы 2008 года переехала во Францию.

Мы прожили с Лоиком вместе почти пятнадцать лет. И двенадцать из них я считаю одними из самых счастливых лет своей жизни.
Я очень его любила: вошла в его мир — мода, искусство, антиквариат, друзья, путешествия, выставки. Он писал меня. Я была его моделью, музой. Мы ходили по горам, жили в палатках, переезжали без конца в поисках идеальной локации, строили дома и жизнь.
И я любила всё это, потому что любила его.
И, наверное, уже в самом начале закрепился один мой внутренний механизм: любить для меня означало заботиться и пытаться облегчить боль. У Лоика тогда тяжело болело плечо, он едва мог поднимать руку. Я переживала, искала способы помочь. Со временем боль прошла и больше никогда не вернулась. Для меня в этой истории важно следующее: рядом с сильным мужчиной я сразу увидела уязвимость — и автоматически захотела спасать.
Я долго смотрела на Лоика через себя. Для меня любовь — это мобилизация всевозможных ресурсов и максимальная отдача всего, что ни есть в тебе. Мне казалось естественным, что другой устроен так же.

И ещё была тема ребёнка.
Не было так, что в начале отношений Лоик прямо сказал: «детей никогда не будет». Когда он предложил мне переехать и мы говорили о браке, я спросила об этом. Его ответ был рациональным: сначала приезжай во Францию, выучи язык, адаптируйся, найди профессию, работу, встань на ноги — потом дети.
Я согласилась.
Потом проходили годы. «Потом» всё отодвигалось. Лоик говорил, что с ребёнком наша жизнь уже никогда не будет прежней. Разумом я всё яснее понимала, что ребёнка, вероятно, не будет. Эмоционально продолжала надеяться, что он когда-нибудь созреет.

А потом пришёл ковид.
И вот, оказавшись в самом беспомощном состоянии своей жизни, человек, которого я двенадцать лет считала своей главной защитой, начал отдаляться.
В апреле состоялся мой второй и последний визит к нашему терапевту. Я лежала на кушетке с пульсом около ста, тяжело дышала, почти не ела, худела, едва двигалась. Болели уши, горло, миндалины. Врач, видя нормальную сатурацию и множество жалоб, заговорил о психосоматике.
Не буду сегодня утверждать, что тревога не участвовала в происходящем. Она уже участвовала. И было от чего!
Но тогда я услышала другое:
тебе кажется.
В машине Лоик повторил примерно то же: «Это у тебя психосоматика». Я ответила, что у меня болят уши и попросила всё- таки заехать в аптеку. Он заехал, но его раздражение мне трудно забыть...

Другой раз днём у меня так сильно болело сердце, что я легла и подумала: сейчас всё закончится. Он так и не зашел ко мне в комнату проверить, как дела.
И мне совсем не хочется делать из этих сцен приговор человеку. Жить рядом с тяжело больным, испуганным, месяцами не восстанавливающимся партнёром действительно тяжело. Я чувствовала, как Лоик уставал от моей болезни. Иногда он раздражался, обижался, срывался. Мне казалось, что он занял выжидательную позицию: она успокоится, выздоровеет — и всё станет как раньше.

Но для меня «как раньше» уже не существовало.
Я нуждалась в объятиях — и не получала их.
Страдала физически от ночных болей — и оставалась со страхом одна, пока Лоик спал в другой комнате.
И постепенно что-то очень важное между нами начало умирать.
Не любовь.
Супружество.

Для меня чувство защищённости оказалось тесно связано и с телесной близостью. Когда я раз за разом обнаруживала себя одну внутри боли и страха, влечение постепенно исчезло. Так истончается кусочек шёлка, пока со временем от него не останется лишь тоненькая ниточка… Нежность осталась. Любовь осталась. А супружеская связь — нет.

Позже появилось стихотворение:
Благодарю за одиночество вдвоём,
За крики в пустоту, когда ты рядом…

И ещё:

Без тех нехваток, что ты мне создал
Не стала бы той, кем являюсь…

Он, конечно же, не создавал мне их сознательно....
Но именно так я переживала наши отношения.

Позже я увидела в произошедшем ещё одну вещь. Отношения двоих — это действительно отношения двоих.
Мне близок образ одной лодки или сообщающихся сосудов. В устойчивой паре никто не обязан постоянно отдавать ровно половину. Так вообще не бывает. Сегодня у одного больше сил — и он несёт больше. Завтра другому плохо — и первый принимает на себя дополнительную нагрузку. Потом роли меняются. Это живая, подвижная система, в которой каждый отдаёт столько, сколько способен отдать сейчас.
Оглядываясь назад, я понимаю, что очень долго могла отдавать в наших отношениях чрезвычайно много. И мне совсем не хочется вешать себе за это медаль: отдача сама по себе была одним из источников моего наслаждения. Заботиться, организовывать, поддерживать, вкладывать энергию в другого человека и в нашу общую жизнь было естественной частью меня. Пока сил было много, эта система работала.

А потом я заболела.
И источник, который столько лет мог щедро отдавать, почти в одночасье иссяк.
Впервые мне самой понадобилось очень много: заботы, присутствия, защищённости, простого человеческого «я рядом».
Именно тогда обнаружилось то, чего я прежде могла не замечать: насколько сильно устойчивость нашей пары зависела от моей способности отдавать.
Пока я могла — лодка плыла. Когда я больше не могла, оказалось, что одна её уже не вытяну.
И постепенно пришло ещё одно важное осознание: я и не должна вытягивать её одна. Не потому, что Лоик обязан был стать таким же, как я, или отдавать ровно столько же. Речь вообще не о бухгалтерии любви. В разные периоды один человек неизбежно несёт больше другого. Но если движение пары в долгосрочной перспективе возможно только до тех пор, пока один из двоих способен обеспечивать его своей энергией, это уже не тот взаимный союз, в котором я могла продолжать жить.
Наверное, болезнь не создала эту особенность наших отношений. Она просто сделала её видимой.

Влад
Осенью 2020 года на тренинге появился Влад.

И здесь нужно объяснить одну особенность самого пространства тренинга, без которой последующая история может выглядеть непонятной.
Между людьми, которые вместе проходят занятия, довольно быстро возникает особый уровень доверия. Мы часами слушаем и обсуждаем одни и те же темы, постепенно начинаем говорить на одном языке, узнаём знакомые смыслы буквально с полуслова. Возникает почти удивительное ощущение: мы здесь заняты одним делом, ищем ответы на одни и те же вопросы, пытаемся понять человеческую психику — свою и чужую. Я переживала это как чувство «мы одной крови».
И вместе с ним незаметно выдавался огромный кредит доверия. Человеку с тренинга я могла позволить приблизиться гораздо быстрее, чем человеку, случайно встреченному в обычной жизни. Там, где в реальности потребовалось бы долго присматриваться, здесь уже существовало ощущение общей почвы. Поэтому легче возникали интеллектуальные и эмоциональные связи, легче начинались личные разговоры, легче было открываться. В случае с Владом это имело огромное значение. В другой обстановке мы, скорее всего, вообще не сблизились бы. Но здесь сначала был не просто незнакомый мужчина. Сначала был человек с тренинга — а значит, в моём тогдашнем восприятии уже человек из пространства, которому я доверяла.

Мы никогда не встречались лично. Всё происходило в интернете: тренинг, разговоры, переписка, голос.
И сегодня мне абсолютно ясно, почему он смог занять такое большое место внутри меня.
Место уже было подготовлено.
Мне отчаянно не хватало эмоционального контакта. Работа, йога, привычная социальная жизнь то открывались, то снова закрывались из-за ограничений.
Источников реализации становилось мало.
А здесь появился человек, с которым можно было говорить часами. Интеллектуально он меня чрезвычайно заинтересовал. Он много жаловался на жизнь, показывал свою уязвимость, мог плакать, говорить, как ему тяжело.
Сегодня мне ясно, насколько точно всё это попадало в мою тогда ещё плохо осознаваемую потребность отдавать и спасать. Парадокс состоял в том, что психику другого человека мне зачастую было легче разбирать, чем собственную. Я могла искать причины чужих состояний, понимать нехватки, замечать внутренние противоречия — и гораздо хуже видела механизм, который в это самое время управлял мной самой.
Чужая боль включала во мне действие. Если человеку плохо — надо помочь. Если он одинок — дать тепло. Если ему трудно — поддержать. Если его никто не понимает — понять.
Сегодня, когда этот механизм уже гораздо лучше осознан, попытка вызвать во мне жалость иногда заставляет меня внутренне улыбнуться: ага, вот оно. Я узнаю эту кнопку. Тогда же я ещё не знала, насколько легко на неё нажать.
И парадоксальным образом его слабость давала силы мне самой. Если рядом есть кто-то, кому ещё тяжелее, значит, я могу собраться и помочь.
Потому что для меня возможность отдавать тоже способна удовлетворять очень глубокую потребность — быть нужной, сильной, значимой. Когда другие источники наполнения почти исчезли, эта роль стала особенно притягательной.

В первые месяцы всё вовсе не выглядело как очевидно разрушительная история. Были интерес, доверие, разговоры. Иногда от него — небольшие уколы, вспышки, после которых следовали извинения и возвращение к хорошему. Именно поэтому связь успела сформироваться прежде, чем болезненный механизм стал очевиден.Потом он проявился гораздо сильнее.

Влад мог поднять эмоционально почти до небес: понимание, интеллектуальная близость, восхищение, ощущение, что тебя видят и ценят. А затем внезапно он обрушивал мою психику и разбивал её вдребезги: всё переворачивалось. То, что я рассказывала в доверии, могло вернуться ко мне уже как обвинение. Смысл моих слов и поступков искажался, превращался в «разоблачение» меня самой.
Такие эпизоды переживались мной, как очень тяжёлые вербальные атаки.
После них тело отвечало знакомым языком: пульсация в висках, дрожь в руках, покалывания, сжатие в груди. Симптомы, знакомые мне по постковиду, на фоне сильного эмоционального потрясения снова возвращались и усиливались.

В начале 2022 года я написала о Владе «Тёмного Ангела»:
Твоего сердца бездну наполнять
Мой крест, в нём слиты скорбь и благость…

И:

Я светом озарю твой мир теней,
Дам солнце. Остальное всё не важно.

Сегодня эти строки для меня почти рентген.
Было ещё одно обстоятельство, из-за которого я снова и снова давала Владу шанс.
Он тоже проходил тренинг. Причём к моменту нашего знакомства уже не первый год.
Для меня это имело огромное значение. Я исходила из довольно простой логики: если человек приходит сюда снова и снова, слушает, разбирает устройство человеческой психики, узнаёт о собственных состояниях и механизмах поведения, значит, он тоже пытается проделывать эту внутреннюю работу. Значит, видит происходящее с собой. Значит, хочет что-то изменить.
Поэтому после очередного срыва у меня возникала не только жалость и не только привычное желание спасти. Оставалась вполне рациональная надежда: он же на тренинге. Он понимает, чем мы здесь занимаемся. Может быть, сейчас увидит. Может быть, осознает. Может быть, в следующий раз сможет остановиться.
И меня долго мучил вопрос: почему этого не происходит? Почему проходят месяцы и годы, человек получает те же знания, слышит те же смыслы — а разрушительный сценарий снова воспроизводится почти без изменений?
Наверное, мне было особенно трудно это понять ещё и потому, что прежде я просто не встречала человека с подобным способом взаимодействия. У меня не существовало внутренней карты, по которой можно было бы быстро распознать происходящее. Я пыталась объяснить незнакомое теми средствами, которые у меня были: понять причины, увидеть нехватки, дождаться осознания, дать ещё один шанс.

Сейчас я понимаю прежде всего одну довольно простую вещь: само знание ещё не означает изменения человека. Можно много лет слышать о собственной психике — и это само по себе не гарантирует, что человек изменит своё поведение.
Тогда я этого ещё не знала. И поэтому фраза «он же на тренинге» ещё долго удерживала открытой дверь, которую мне давно следовало закрыть.
Чем больше тьмы я видела, тем сильнее во мне включалась задача её понять и осветить. Боль не сразу заставляла меня уходить. Иногда она, наоборот, увеличивала значимость спасательной миссии.

И теперь, когда прошло уже столько лет и мой разум наконец вырвался из ловушки чувств, пребывающих в то время в воронке боли и страха, я с уверенностью могу сделать один из главных выводов, вынесенных с тренинга: понимание, осознание и даже оправдание психики другого человека не даёт власти над его выбором.

Дополнительной ловушкой был его голос.
Я невероятно сильно реагирую на человеческий голос, тембр, интонацию. В системно-векторной психологии этот феномен объясняется особой звуковой чувствительностью: его голос оказался настолько мощным сенсорным и эмоциональным якорем, что в моём случае невольно возникал перенос производимого им впечатления на личность человека.
Вначале был голос, а вслед за ним достраивался образ человека.
Но реальный человек постепенно всё меньше совпадал с образом.

Дверь, которую я не смогла закрыть
В апреле 2021 года, примерно через год после начала моего постковида, произошёл эпизод, который стал точкой отсчета очень долгой бессонницы и последующего за ней тревожного расстройства.
Не хочу подробно пересказывать сам разговор. Важно другое: я снова коснулась истории Штит, которую считала уже пережитой.
А ночью не смогла заснуть.
Первый месяц был чудовищным. Я практически не спала. Днём гудело всё тело, дрожали руки, было трудно сосредоточиться. На фоне истощения снова усиливались знакомые телесные симптомы. А мою голову тогда можно было сравнить с кастрюлей, в которой без остановки жарится попкорн: она буквально полыхала от невозможности выключиться. Сегодня для меня очевидно, что тот разговор открыл дверь, за которой было слишком много боли, а сил, чтобы закрыть её, у меня тогда не оказалось.
Бессонница то ослабевала, то снова усиливалась.

И постепенно мне стал заметен ещё один механизм: любая тема смерти могла стать триггером к ухудшению состояния и началу нового витка бессонных ночей.
Суть триггера не обязательно была чем-то страшным: чужая неудачная шутка, случайная фраза, образ, слово «мёртвый», сказанное вообще без намерения меня задеть.
И тело мгновенно включалось: сердцебиение, ощущение нехватки воздуха, гул крови в висках, шум в ушах. А вслед за этим появлялась следующая мысль: всё, здравствуй, бессонница.
Иногда сон только начинал налаживаться после нескольких недель или месяцев — и одна случайная фраза снова замыкала круг.
Разум прекрасно понимал, что никакой опасности нет. Но психика и тело этого знания словно ещё не разделяли.

Это усиливало дистанцию между мной и Лоиком. Он мог совершенно не со зла сказать что-то вроде «ты и мёртвого из могилы поднимешь» или пошутить о какой-нибудь игрушке, что она выглядит мёртвой. Для него — слова. Для меня — несколько секунд, после которых ночь могла снова превратиться в борьбу на долгие недели и даже месяцы...

Параллельно усиливались и болезненные эпизоды с Владом. Особенно осенью и зимой 2021 года. После некоторых его атак я могла не спать совсем. Мне не хочется здесь говорить о его бессознательных мотивах. Покажу только последовательность: сильный эмоциональный стресс — и снова бессонница, сердцебиение, знакомые с постковида ощущения в теле.

К зиме я чувствовала, что просто угасаю.
Невролог, который помог мне в июне 2020 года, однажды сказал:
— Вам уже не нужен невролог. Вам нужен психиатр.
Когда-то такая фраза могла бы меня испугать.
Теперь я была только рада, что кто-то наконец признает, что проблема существует, и предлагает помощь.
Психиатр из команды тренинга Екатерина Крестникова назвала моё состояние «пароксизмальной тревогой» и посоветовала обратиться к врачу во Франции. В январе 2022 года французский психиатр назначил мне тот же самый антидепрессант, что и когда-то невролог - амитриптилин — уже 30 капель вместо прежних шести.

Постепенно сон начал возвращаться.
Но не по прямой. Сон и все моё восприятие вообще стали крайне чуткими… Я просыпалась от малейшего шороха или скрипа дверной ручки, который напоминал отдаленно плач Штит. Мне было слышно сквозь стену дома, что говорили или делали на улице соседи, жившие в 100 метрах от нас, так, будто они находились прямо у нас под окнами… После таких пробуждений заснуть заново было практически невозможно.
Лекарство помогало, однако сильный триггер мог снова пробить эту защиту. Я могла несколько недель спать лучше, а потом снова оказаться ночью с сильно бьющимся сердцем и знанием: началось.
Даже осенью 2022 и вплоть до марта 2023 года эта уязвимость еще оставалась. После очередной бессонной ночи с сильными болями и загнанным сердцем, в пять утра я спускалась из спальни, садилась в кресло и тихо плакала от бессилия: голова не соображает, а впереди меня ждут очередные круги ада.

Однажды ночью и многократно впоследствии у меня возникало почти непреодолимое желание открыть входную дверь и бежать в темноту. Благодаря тренингу мне был понятен этот механизм: на фоне хронического стресса возник сильный страх смерти, который запустил у меня виктимное поведение. Это очень помогло мне не воспринимать собственное состояние как необъяснимое безумие и особенно не бежать в темноту, сверкая пятками, в поисках своего хищника.
В той ситуации мне становилось всё яснее: сначала необходимо убрать хронические источники стресса, и уже потом учиться выходить из концентрации на себе - собственном страхе. В конце 2022 года я взяла годовой абонемент на тренинг именно потому, что больше не могла жить в ожидании следующего триггера.

И одновременно я знала, что мне предстоит уйти от Лоика. Я всё яснее чувствовала: мне трудно восстанавливаться, оставаясь в доме, который сам стал для меня источником постоянного сильного стресса… И это тоже одно из основных осознаний, полученных на тренинге: среда влияет на нас, как ни крути. Можно долго работать со своей психикой, осознавать, оправдывать, повышать стрессоустойчивость, но если сама среда постоянно возвращает тебя в стресс, иногда частью выхода становится изменение этой среды.
Это пугало ещё и потому, что у меня совсем не было уверенности в том, что моих физических и психических сил будет достаточно, чтобы построить жизнь заново.

Понимать и оправдывать, но если пришли убить тебя….
В мае 2022 года я попыталась закончить отношения с Владом.
Именно отношения — но, как выяснилось позже, ещё не общение.
Он просил оставить дверь приоткрытой, поставить паузу, просил прощения, умолял. И я снова оставляла эту дверь приоткрытой. Не потому, что верила, будто всё можно вернуть и дважды войти в одну и ту же реку. К тому времени уже слишком многое было понятно. Но окончательно вычеркнуть человека из своей жизни мне вообще всегда было трудно.
Наверное, в этом есть что-то донкихотское. Я умею очень долго смотреть на человека через то лучшее, что когда-то в нём увидела. Понимать причины его поступков. Искать за разрушительным поведением боль, нехватки, внутреннее неблагополучие. И чем больше понимаешь, тем труднее бывает просто сказать: этот человек причиняет мне вред — значит, нужно уйти.
В тот период со мной связалась его мама. У нас сложились тёплые, доверительные отношения. Она не обвиняла, и мне кажется, во многом понимала меня. Но я чувствовала и другое: ей хотелось, чтобы контакт между нами сохранился. Она видела, что моё присутствие на него влияет.

А мне всё ещё хотелось верить, что понимание и оправдание человека способны что-то изменить.
Поэтому были возвраты. Попытки просто общаться. Новые срывы. Новая боль. И постепенно мне пришлось столкнуться с границей, которую до этого я плохо умела проводить.
Я всё ещё могла понимать. Могла оправдывать. Но это больше не означало, что нужно было оставаться доступной для человека, чьё поведение разрушает мою психику. Осенью ситуация стала переходить уже совсем в другую плоскость. Личное начало выноситься в публичное пространство. Появились обвинения, попытки достучаться через других людей, публичные выпады.
В ноябре 2022 года в общем пространстве тренинга я увидела узнаваемую историю наших отношений, рассказанную от его лица: про женщину, которая якобы использовала его как личного психотерапевта на протяжении длительного времени, акцент делался на мой замужний статус, правда без оговорки, что последние годы мы жили с Лоиком, как соседи. Ни слова не было сказано о моей болезни. И в конце — жалобы на то, что Влада бросили, когда он перестал быть нужен. Люди, не знавшие второй стороны, сочувствовали тому рассказу, который им предъявили.
Это была провокация.
Тогда молчать стало уже недопустимо.
Я написала модератору Светлане Калининой. И это уже было не моё слово против его слова. Существовали публикации, личные сообщения, переписка — письменные следы того, что происходило.
Информация дошла до Юрия Бурлана.
Юрий сам нашёл меня и предложил исключить Влада с тренинга с возвратом денег.
И в тот момент я впервые увидела в Юрии не только учителя - человека, который ведёт ночные занятия и даёт знания. Я увидела человека, которому не всё равно, что происходит внутри созданного им пространства и что происходит с конкретными людьми в нём.
Ситуация касалась уже не только меня. Болезненные срывы и конфликты Влада затрагивали и других людей, в том числе мой круг общения. Команде нужно было защищать границы пространства, а не просто наблюдать частную драму двух участников.

И здесь произошло то, что сегодня многое говорит мне о собственной психике.
Я попросила не исключать его.
Зная, насколько важен для него тренинг, мне совсем не хотелось лишать его этой возможности. В то время красной нитью, проходившей сквозь тренинг, была тема дегуманизации. Это была и есть одна из основных психоаналитических тем лично для меня…
И я совсем не испытывала неприязнь к Владу. Напротив, хотелось лишь одного: чтобы он дальше шел по пути исправления, что в моем понимании невозможно без тренинга… На ночных занятиях по звуку во мне всё глубже укоренялась мысль: человек может быть опасен для других, и при этом сам нуждаться в помощи… В результате прозвучала просьба поставить жёсткие границы: убрать возможности публичного контакта, запретить использовать пространство тренинга для нападок и попыток достучаться до меня.
Эти границы были установлены. Отдельно я благодарна Денису Сушко, который потом помогал контролировать ситуацию, когда попытки продолжались.

Правильно ли я сделала, попросив оставить Влада на тренинге, я не знаю до сих пор.
Возможно это было очередное проявление моей старой неспособности перестать спасать человека, который причиняет вред.
Потому что попытки продолжались. Через знакомых, через людей из моего окружения. Однажды подруга, которой он писал обо мне, спросила его: «Влад, тебе не кажется странным, что во всех твоих проблемах у тебя виновата Даша?»
Позже, увидев всего лишь мой публичный обмен репликами с Русланом во время ночной трансляции, Влад нашёл его в социальных сетях и написал ему — в самом начале нашего общения.
Последняя попытка залезть в моё пространство случилась летом 2023 года — на сайте, где я публиковала стихи.
И вот тогда вместо прежнего «Тёмного Ангела» у меня появилось стихотворение «Кроленька».
Не демон. Не бездна. Не человек, тьму которого необходимо осветить, а полное развенчание мифа, звучавшее практически как издевательство…
Мне больше не хотелось исследовать его.
Мне хотелось одного:
оставь меня в покое.

В мае 2022 года я впервые попыталась поставить в этой истории точку. Но
окончательно закрывать дверь пришлось ещё долго.
И, наверное, именно тогда случилось окончательное осознание:
можно видеть причины чужого поведения, оправдывать человека и всё равно сказать:
со мной так нельзя.
Понимание и оправдание не отменяют ответственности.
И они не требуют от меня оставаться рядом.

А Лоик всё ещё оставался
Но одновременно продолжалась совсем другая история.
Я уходила от Лоика — и продолжала его любить.
Это, наверное, одна из самых трудных вещей для объяснения.
Мы привыкли думать, что если человек уходит, значит любовь закончилась.
У меня было иначе.
Исчезло сексуальное влечение. Исчезло ощущение, что рядом мой мужчина. Но нежность, память, благодарность за пятнадцать лет жизни — всё это оставалось.
И рядом с этим жил вопрос, который причинял боль:
а любит ли он меня?
Возможно, да. По-своему, в своём объёме. Но мне не хочется отвечать на этот вопрос даже сегодня. За ним ещё одна дверь, которую пока лучше не открывать...
Но когда мне было хуже всего, я не чувствовала себя любимой и защищенной так, как мне тогда это было необходимо. И вместо: «Я рядом, мы вместе во всем разберемся», прозвучало: «Это твоя психосоматика, тебе это все кажется».
А еще пришло осознание, что рядом с Лоиком мне никогда не справиться со своим тревожным расстройством. Потому что тогда вся атмосфера моего пространства была пропитана запахом страха, бессонницей и слезами одиночества в ночи, когда рядом не было никого, кто дал бы молча руку… Среда которая меня окружала, включая Лоика, к моему большому горю, являлась для меня источником многолетнего сильнейшего стресса… И я никак не могла выздороветь, даже несмотря на моё постоянное присутствие на тренинге.

Однажды на одном из занятий прозвучала мысль о связи мужской любви с жалостью к женщине — не жалостью сверху вниз, а невозможностью спокойно смотреть на её страдание. Эта мысль очень меня задела. И мне не хочется сегодня превращать её в приговор Лоику.
Ему тоже было больно.
Когда с моей стороны уже всё было решено, он в сердцах сказал:
— Это ты от меня уходишь. Я бы тебя никогда не бросил.
Видя его боль, я чувствовала вину за неё. И до сих пор чувствую...

Гораздо проще уходить от человека, которого можно объявить плохим. В моём случае это было бы чудовищной ложью! В нашей жизни было значительно больше хорошего, чем плохого. И самое тяжёлое началось после моей болезни. Я видела его усталость от моего состояния, раздражение, отдаление — и одновременно знала, что пятнадцать лет нашей жизни были настоящими.

Но была ещё одна реальность: ребёнок.
Когда-то Лоик говорил: сначала адаптация во Франции, язык, работа, корни — потом дети. В конце концов неопределённости почти не осталось. Он так и сказал, что не видит смысла начинать новую жизнь с ребёнком и брать на себя эту ответственность.
В 2022 году мне исполнилось тридцать восемь.
Для меня было очевидно: если останусь, ребёнка, скорее всего, не будет.
Поэтому мой выбор был не между Лойком и другим мужчиной. Он был между жизнью с человеком, которого я всё ещё люблю, но в которой мне придётся окончательно отказаться от материнства, — и неизвестностью, где никто не гарантирует мне ни нового партнёра, ни ребёнка, ни счастья.

В 2021 году я написала:

Ну а пока жму на паузу…
И всё, что с тобою связано,
Останется в моих снах…

Потом:

Наполовину жить пытаясь,
Не получается…

Я медленно выходила из этих отношений задолго до того, как физически покинула Францию.
И даже когда в моей жизни появился другой мужчина, стихи о Лоике продолжали писаться.
Летом 2023 года посвящаю ему следующие строки:

Останусь мысленно всегда с тобой,
Навеки преисполнена любовью…

А незадолго до отъезда:

Листья всё падали, как занавес в конце
Спектакля, отсекая моё прошлое…

Я уходила не потому, что всё хорошее оказалось ложью.
Наоборот.
Мне было так больно именно потому, что хорошее было настоящим.
И мне бы очень хотелось уйти так, чтобы не причинить ему боли. Но после пятнадцати лет любви такого способа не существовало.
И всё-таки остаться из вины означало бы отказаться от собственной жизни, от шанса на выздоровление и материнство.

Часть 2.

Руслан
В конце 2022 года на тренинге появился Руслан.

И если Влад вошёл в мою жизнь через одиночество, страх и эмоциональный голод, то с Русланом всё происходило иначе.
Я уже лечилась. Продолжала проходить тренинг непрерывно с июля 2020 года, кочуя из группы в группу, а в конце 2022 года взяла абонемент. Уже многое понимала о себе. Один из значимых источников хронического стресса внутри пространства тренинга к тому времени был существенно ограничен установленными границами. Но сказать, что «я уже спала и вернулась к себе» было бы неправдой. Сон всё ещё оставался уязвимым. Триггер, связанный со смертью, мог снова запустить ночное сердцебиение и бессонницу, даже на фоне амитриптилина. Я всё ещё могла в пять утра сидеть в кресле и плакать от бессилия, а ещё я боялась предстоящего ухода от Лоика, потому что не была уверена, хватит ли мне сил на новую жизнь.

Если продолжать метафору воды, над поверхностью у меня тогда были, наверное, только нос и глаза.
И именно в таком состоянии я встретила Руслана.

Он жил в Америке, куда когда-то эмигрировал совсем молодым. Был разведён. Увидел меня в маленьком окошке во время тренинга, потом нашёл в Skype.
Мы начали общаться.
Руслан не торопился.
Однажды он сказал мне:
— Я никогда не сделаю первый шаг, прежде чем ты сама не дашь мне понять, что можно.
После всего пережитого эта осторожность действовала на меня почти терапевтически. Мы подолгу разговаривали, нам было о чем — мы вместе проходили тренинг! И постепенно для меня обнаруживалась непривычная вещь: услышанное не превращается потом в оружие. Он слушал внимательно, не для того, чтобы найти слабое место, а потому что действительно хотел понять.
В нём была честность, надёжность, почти непробиваемая устойчивость — и одновременно большая внутренняя чувственность. Внешне очень сдержанный человек, внутри которого чувств гораздо больше, чем видно снаружи.

Стихотворение «РA» было написано для него:
Я стану для тебя кем ты захочешь —
Прохладным летом, тихой звёздной ночью…

Я ему его не отправила, но у него была ссылка на страницу с моими стихами. Он нашёл сам. Его реакция показала мне, насколько глубоко он умеет чувствовать, даже если редко это демонстрирует.

Париж
В конце января 2023 года Руслан прилетел ко мне в Париж.
Три дня.
И тогда переписка впервые столкнулась с реальностью — и выдержала её.
Между нами оказалось сильное взаимное притяжение, но для меня ещё важнее было другое: рядом с ним я чувствовала себя защищённой.

После нашей встречи я написала Paris, je t'aime:

Кто кому подарил Париж?
Мы друг другу его дарили…

Но и наши отношения не оказались стерильным пространством без конфликтов. Мы оба были живыми людьми со своим опытом, страхами и уязвимостями. Иногда одна фраза могла задеть во мне то, что ещё совсем не зажило, и я мгновенно принимала собственную тревогу за реальную угрозу отношениям.
Мне пришлось учиться отличать одно от другого.

Учиться доверять реальному человеку
В конце марта Руслан снова приехал.
Мы провели вместе около двух недель. Поехали в Россию, он познакомился с моими родителями. Потом были Ницца и Канны.

31 марта 2023 года я перестала принимать амитриптилин и больше к нему не возвращалась. Я не хочу говорить, что Руслан заменил мне лекарство или «вылечил» меня: моё восстановление складывалось из множества факторов. Но именно рядом с ним закончилась медикаментозная часть этой истории, и, оглядываясь назад, я не хочу из гордости преуменьшать его роль.
В середине апреля мы снова разъехались: он — в Америку заканчивать свои дела, я — во Францию заканчивать свои.
И началось ожидание…

В августе пишу ему в стихотворении «Звезда» :

Возьми меня за руку, только, пожалуйста, не отпускай…

Там мы уже идём куда-то вместе:

Мы вместе отправимся к той самой большой звезде…

А заканчивается стихотворение вообще не двумя влюблёнными:

Станем с тобой звездой,
Чтобы светить другим…

Но месяцы шли.
Он всё ещё был в Америке.
Я всё ещё была во Франции.
Дом с Лоиком уже заканчивался, а новый ещё не начался.

В сентябре я написала:

Ожидания месяцы вышли,
Истекает терпения срок…

И:

Я держусь за слова, что сказал мне,
Уходя: «Помни, я вернусь».

Я очень скучала.
Физически.
По голосу, запаху, телу, прикосновениям.
И в это же самое время продолжала писать стихи Лоику.
Сегодня мне это совершенно не кажется противоречием.
Один мужчина был моим прошлым, которое я ещё оплакивала.
Другой — будущим, которого я отчаянно ждала.
Я одновременно прощалась и встречала.

Тёмный час перед рассветом
К началу октября всё уже было решено.
Руслан заканчивал дела в Америке.
29 октября мы должны были встретиться в Хельсинки.
Я собиралась оставить Францию — страну, в которой прожила пятнадцать лет.
И вдруг меня накрыл страх, в таком состоянии был написан «Тёмный час перед рассветом».
Это очень мрачное стихотворение.
И я рада, что оно существует.
Потому что иначе сегодня было бы слишком легко рассказать красивую сказку:
она пережила ковид, постковид, тревожное расстройство, закончила несчастливые отношения, встретила нового мужчину, вернулась в Россию, родила ребёнка — конец, занавес, все счастливы.
Нет.
Мне было страшно: получится ли у нас, что ждёт меня в России.
Я не знала, смогу ли родить ребёнка. После всего пережитого у меня были реальные вопросы к состоянию своей психики и собственному телу. Мы с Русланом уже говорили о родительстве и оба не хотели откладывать его: в 2023 году мне исполнялось тридцать девять.
Не знала, не совершаю ли огромную ошибку.

Через несколько недель в стихотворении «Занавес» пишу:

Листья всё падали, как занавес в конце
Спектакля, отсекая моё прошлое…

И:

Здесь — новое, но покрывает мгла…
Туда иду, ведь я решаю жизнь свою.

Вот, наверное, самая важная строчка.
Я решаю жизнь свою:
Не ковид.
Не Лоик.
Не Влад.
Не Руслан.
Не тренинг.
Свобода выбора и воли перестали быть для меня тогда красивой теорией, услышанной на тренинге.

Домой
29 октября 2023 года мы встретились с Русланом в Хельсинки.
1 ноября пересекли российскую границу.
Я смотрела на серый северный ноябрь и вспоминала совсем другое первое ноября — французское: недалеко от Лиона, лето всегда уходило очень медленно. Ещё в октябре можно было загорать. Высокое яркое небо, жаркое солнце, сад, дом, в который было вложено столько сил, творчества и любви. Я знала, что буду скучать по этому всему.
И скучаю до сих пор.
Но покидая Францию, Франция из меня никуда не уезжала. Пятнадцать лет невозможно оставить на границе. Я забрала с собой язык, на котором научилась не только говорить, но и писать стихи. Культуру. Людей — прекрасных людей, которых встретила. Живопись, антиквариат, города, дороги, привычки, свой сад, свой дом. Жизнь там была богатой, яркой, захватывающей и прекрасной.
И Лоика я тоже увезла с собой — как родного человека, навсегда вписанного в мою биографию.

При этом, прожив пятнадцать лет во Франции и глубоко усвоив её язык и культуру, я не перестала ощущать себя русской.
После начала СВО моё ощущение собственного места в мире стало ещё острее. Политика Франции в отношении России, санкции, общественная атмосфера вокруг происходящего переживались болезненно. В какой-то момент стало ясно: в тяжёлое для страны время я хочу быть в России. Это было моё личное решение и моё чувство принадлежности, а не попытка убедить кого-то смотреть на происходящее так же.
Я не бежала, не уезжала туда, где было легче и лучше. Наоборот, знала, что будет непросто...
Руслан тоже хотел попробовать жизнь в России и именно он окончательно поддержал это направление нашего общего будущего.

И когда 1 ноября мы пересекали границу между Финляндией и Россией, мне вдруг стало не так важно, куда именно я еду.
Рядом был Руслан.
После стольких лет, когда безопасность могла исчезнуть от одного слова, рядом с ним впервые за долгое время ощущалось: я не одна.
Он стал для меня тихой гаванью, к которой я подошла ещё не до конца выздоровевшим человеком.
А потом всё это осозналось ещё проще:
он стал моим домом.
Дом во Франции остался позади. Но ощущение дома каким-то образом пересекло границу вместе со мной — потому что рядом шёл человек, с которым мы вместе собирались строить следующую жизнь.

В конце ноября я узнала, что беременна.
Скорее всего, наша дочь была зачата в тот самый первый вечер в Хельсинки.
И здесь произошло ещё одно изменение, которое сегодня мне кажется очень важным для моего окончательного выздоровления.

Триггеры не исчезли в одну секунду. Даже во время беременности какая-то ассоциация могла на мгновение запустить знакомое: сердце ускоряется, шумит в голове, тело напрягается. Иногда было труднее заснуть.
Но прежняя цепочка уже не раскручивалась на дни и недели. И бессонница больше никогда не вернулась...
Теперь внутри меня был другой человек. И я была ответственна уже не только и не столько за себя, сколько за будущую жизнь.
Раньше страх смерти замыкал всё внимание на мне самой — на моём сердце, дыхании, пульсе, сне. Теперь ответственность за другую жизнь оказалась больше страха за собственную. Я конечно же не называю беременность лечением тревожного расстройства. Но в моей биографии именно она стала финальной точкой, после которой прежняя пароксизмальная тревога окончательно потеряла надо мной власть. Страх был окончательно вынесен наружу — в страх за другого: за новую жизнь, которую я несла в себе, за второе сердце, бьющееся во мне… Именно тогда удалось осознать в полной мере на практике, какого это: выносить страх наружу, превращая его в любовь, и любить так, как никогда никого не любила, — больше жизни!

Уже беременной, в России, я поступила учиться на детского психолога. Мне было важно не ждать, когда «начнётся жизнь», а продолжать строить её прямо сейчас. Я уже понимала, чем хочу заниматься дальше – работать с детьми, быть системным психологом.

Помню, в «Сапсане» между Москвой и Петербургом, меня мучил токсикоз, тело уже начинало жить совсем по другим законам — и тогда родились эти строки:

Уже не буду больше прежней,
Тому причиной стала Ты.

И:

Два сердца бьются в одном теле…

А заканчивается стихотворение образом, который почему-то много лет возвращается в мои стихи:

Весь путь пройти, чтобы из паденья
Бессмертным фениксом воспрять.

Когда-то, в «Тёмном часе перед рассветом», я спрашивала:
воскресну ли?
Теперь внутри меня билось другое сердце.

Алина
27 июля 2024 года родилась наша дочь.
Алина.
Мне было сорок.
Я не буду писать, что в этот момент все предыдущие страдания вдруг обрели смысл и поэтому были нужны.
Нет.
Также не думаю, что человеку обязательно нужно пройти через боль, чтобы заслужить счастье.
Я бы с удовольствием не болела ковидом.
Не лежала ночами без сна.
Не хоронила Штит.
Не переживала разрушение отношений.
Не проходила через преследование после расставания.

Боль не становится хорошей только потому, что человек сумел из неё выйти.
Но она может не остаться бессмысленной. Иногда я смотрю на Алину и думаю: даже если бы когда-нибудь у нас с Лоиком всё-таки родился ребёнок, это была бы не ты. Был бы другой ребёнок. А тебя — именно тебя — не существовало бы.
И тогда я особенно ясно понимаю: если бы у меня не было той решимости оставить за плечами Францию, Лоика, дом и всё, что любила, Алины бы не было.

Не болезнь привела меня к ней.
Решения.
Лечиться, когда помощь наконец стала доступна.
Искать её.
Возвращаться на тренинг, когда снова смогла слушать.
Закончить отношения, которые разрушали меня.
Не остаться в браке только потому, что пятнадцать лет — это слишком много, чтобы уйти.
Вернуться в Россию.
Построить новую семью.
Родить.
И всё это стало возможным благодаря тренингу по системно- векторной психологии Юрия Бурлана. Он давал силы и энергию там, где их попросту не должно было быть, стрессоустойчивость, несмотря на колоссальное давление психическое, физическое, эмоциональное… Я не знаю, где бы оказалась без наших ночных занятий, очень возможно, что нигде…

И «жили долго и счастливо»
Сейчас Алине уже два года.
Мы с Русланом проживаем обычную, очень интенсивную жизнь родителей маленького ребёнка.
В современной психологии рождение ребёнка относят к нормативным семейным кризисам: семья неизбежно перестраивается. Моя тяжёлая болезнь была кризисом ненормативным — неожиданным, выбивающим привычную жизнь из колеи.
Родительство ожидаемо и желанно, но от этого оно не перестаёт быть огромной перестройкой.

Это недосып.
Усталость.

Ответственность. Отсутствие прежней свободы.
Новые роли, меньше времени на двоих.
И вишенка на торте: у вас больше не будет времени, пространства и энергии на вас самих. Ваши мысли и желания, возможность подумать о своем, написать стих, что-то посмотреть или почитать то, что давно хотели — обо всём этом можно забыть на ближайшие годы: все ресурсы будут поставлены на службу малышу.

Но у нас нет ощущения, что Алина отняла нашу настоящую жизнь и когда-нибудь потом мы снова начнём реализовываться. Мы оба реализуемся уже сейчас — иногда, мне кажется, на двести процентов каждый.
Руслан очень включён в жизнь дочери. Он прекрасный отец и отдаёт ей столько внимания и сил, сколько у него есть. Я делаю то же самое.

А путь, начатый на тренинге по осознанию зла в себе продолжается и в повседневной родительской жизни: до рождения дочери мне казалось, что я - очень терпеливый человек. Теперь же стало очевидно, что терпению мне ещё только предстоит научиться. И я всё ещё могу принять одну фразу слишком близко к сердцу, раскачать внутри себя целую эмоциональную бурю, написать стихотворение — и после этого успокоиться.
Такая вот у меня особенность.
Но теперь мне гораздо легче увидеть этот механизм в процессе. Сильное чувство больше не обязано становиться окончательной истиной о другом человеке. Иногда это просто сильное чувство, которому нужно придать форму. Для меня такой формой часто становится стихотворение — моя собственная сублимация.
И это тоже результат тренинга - осознание особенностей своей психики.

С Лоиком любовь и нежность сохранились, но супружеская и телесная связь исчезла.
С Владом была огромная эмоциональная и интеллектуальная интенсивность, но отношения оказались разрушительными, и потому не прошли проверку реальностью.
С Русланом всё сложилось иначе.
Сначала интерес.
Потом доверие.
Потом нежность.
А рядом с этим — устойчивое взаимное притяжение, которое выдержало переход из переписки в реальную жизнь, переезд, беременность, роды, недосып и первые годы родительства.
И ещё есть его колоссальная стрессоустойчивость.
Я могу эмоционально раскачаться, а Руслан не обязан раскачиваться вместе со мной. Его спокойное состояние часто возвращает мне масштаб происходящего. Рядом с ним мне легче снова обрести равновесие.
И сейчас родительство ставит перед нами, пожалуй, одну из самых серьёзных задач уже не как перед двумя отдельными людьми, а как перед парой. Не начать считать, кто устал больше, кто больше сделал, кто кому недодал. Не перетягивать одеяло на себя. А продолжать видеть за собственной усталостью другого человека — и продолжать любить его не только тогда, когда это легко.

Однажды Руслан сказал мне очень важную вещь: «Я влюбляюсь в тебя каждый день. Ты уже не тот человек, которого я знал до Алины. Сейчас ты другая, и каждый день я раскрываю тебя заново и влюбляюсь в тебя».
Наверное, в этих словах для меня сейчас заключена огромная часть нашей общей работы. Руслан умеет оправдывать меня в тех состояниях, в которых я сама себе не всегда нравлюсь. После рождения Алины моя чувственная сфера стала ещё острее: усталость, ответственность и особенно тревога за ребёнка иногда вытаскивают наружу далеко не самые красивые реакции. Бывают минуты, когда вместо понимания и оправдания легче обвинить, вместо отдачи — начать считать, кому тяжелее. Я этим не горжусь. Для меня это ещё одна проверка того, насколько знания и навыки, вынесенные с тренинга, действительно становятся жизнью, а не остаются красивой теорией.
Но потом я снова пытаюсь увидеть Руслана не через собственную боль и усталость, а целиком. И снова вижу, чувствую, что он — мой человек, что я за него, что наши отношения важнее минутного желания доказать свою правоту. Не потому, что пара обязана сохраняться любой ценой, и не только «ради ребёнка». А потому, что мы оба хотим продолжаться вместе — ради Алины и ради нас самих.

Благодаря знаниям системно-векторной психологии я понимаю парные отношения как одну из первых территорий, где человек учится выходить из замкнутости на себе: не только требовать получения, но и отдавать; не только ждать любви, но любить. Для нас любовь всё меньше существительное и всё больше глагол. Любить — значит снова и снова делать движение к другому. И родительство неожиданно оказалось для нас не только кризисом, но и огромным пространством для этой работы.

Что дал тренинг?
Наверное, после всей этой истории это главный вопрос.

Одно из моих ранних стихотворений, посвящённых Юрию Бурлану и
системно-векторной психологии, начинается:

Я вернулась издалёка —
Из неведомой пустыни…

Там есть строчки:

Кто я, что я, что со мною?
Где я и зачем всё это?
Столько нераскрытых смыслов…
Где искать на них ответы?

И заканчивается оно одним словом:

«Спасибо».

Сегодня могу сказать точнее, за что.

Тренинг не лечил мой ковид. Большую часть острого ковида и постковида вообще никто специально не лечил: специфической терапии у меня не было, а помощь часто сводилась к симптоматической. Позже врачи действительно стали важны — особенно невролог и психиатр, когда речь дошла до бессонницы и тревоги. Амитриптилин немного помогал мне спать, хотя и он не мог гарантировать сон, когда включался сильный триггер, либо пережитый сверхстресс. Психика, а следом за ней и тело восстанавливались постепенно, неровно, с откатами.

Поэтому сегодня мне не хочется раскладывать выздоровление на проценты…

* Но в самые тяжёлые годы тренинг давал то, что я считаю одним из главных результатов для себя: навык сосредоточения наружу.
Когда вся жизнь сжималась до боли в груди, пульса, очередной бессонной ночи и вопроса «что со мной?», существовало пространство, где внимание можно было направить не на себя.
Слушать.
Размышлять.
Наблюдать другого человека.
Пытаться понять.
Спорить.
Соглашаться.
Писать.
Читать.
Общаться.
Сосредоточиваться на смысле, который больше моего собственного симптома.
Именно это движение — от бесконечного прислушивания к себе на фоне болезни к сосредоточению на другом, на внешнем мире и людях — стало для меня терапевтичным.

* А в самом конце я забеременела. И это тоже результат тренинга: именно здесь мы встретились с Русланом. И сегодня у меня нет сомнений, что моя такая скоропалительная и легкая беременность случилась благодаря той колоссальной стрессоустойчивости и навыку выносить страх наружу - в любовь, которую дает тренинг, даже несмотря на всё пережитое за последние три года... Алина появилась благодаря тренингу: появился человек, на котором внимание сосредоточилось естественно и полностью. Я воспринимаю беременность Алиной как финальную точку выхода из пароксизмальной тревоги не потому, что беременность является лечением, а потому, что в моей жизни ответственность за другую жизнь окончательно стала больше страха за собственную.

С началом беременности закончился абонемент и я перестала проходить тренинги. Не возвращалась примерно до тех пор, пока Алине не исполнилось полтора года -
сказывалась нагрузка материнства первых лет жизни ребенка.
Я скучала по тренингу, чувствовала, что мне снова туда нужно, но ресурса на это у меня совсем не оставалось...
Материнство настолько перестроило моё внимание, память, мышление,
концентрацию, интеллект под задачи маленького ребёнка, что мне стало трудно долго удерживать абстрактную мысль и сосредотачиваться на ком-то ещё, кроме дочери... И в какой-то момент мне стало просто жалко свои мозги.
Я в отчаянии думала: Боже мой, в кого я превращаюсь?
И вернулась.
Теперь это уже другая глава и другой вызов — не вернуться к прежней себе, до беременности (это невозможно), а расширить себя сегодняшнюю. Вернуть способность долго сосредоточиваться на внешнем мире, на идеях, на людях, на смыслах, потому что сейчас Алина естественным образом занимает огромное пространство моих мыслей и эмоций.

* Есть ещё один результат тренинга, который я особенно остро чувствую теперь, когда стала матерью. Знания системно-векторной психологии дают мне возможность смотреть на Алину не только через собственные ожидания от ребёнка, а пытаться различать её свойства, желания, особенности её психики. Не лепить из неё удобную для меня девочку, а замечать, какая она сама. Конечно, это не делает меня безошибочной матерью. Но мне хочется верить, что помогает совершать меньше ошибок и создавать условия, в которых её собственный объём и свойства психики смогут развиваться максимально полно и без ненужных задержек. И здесь я сталкиваюсь с очень понятной материнской утопией: мне хочется, чтобы её дорога была легче моей. Хочется уберечь от боли, от неправильных решений, от падений, которые знаю по себе. Но одновременно внутри той картины мира, которую я получила на тренинге, понимаю: развитие невозможно прожить за другого, и любая система развивается в напряжении... У каждого свой путь исправления… Нельзя заранее расчистить ребёнку всю дорогу и тем самым гарантировать ему внутренний рост.
Я по-прежнему не считаю страдание необходимым условием развития. Есть условный «пряник» — возможность увидеть, понять и изменить что-то в себе раньше, чем жизнь заставит это сделать через боль. И есть «кнут» — последствия нашей неспособности или нежелания меняться вовремя. Так я сегодня понимаю этот процесс и считаю это одной из важнейших идей, вынесенных с тренинга.
Поэтому моя задача рядом с Алиной не в том, чтобы сделать её жизнь стерильно гладкой. Скорее — дать ей как можно больше условий для развития своих свойств, научиться видеть её, а не собственные фантазии о ней, и по возможности не добавлять к неизбежным трудностям жизни тех, которые родители иногда создают ребёнку сами.

* Тренинг дал мне и людей.

Особенно я благодарна тем, кто в самые тяжёлые времена писал отклики на мои конспекты. Большинство их имён мне сегодня уже не вспомнить. Возможно, они сами давно забыли свои несколько строк.
А я — нет.
Потому что тогда каждый такой отклик говорил мне: ты всё ещё можешь быть полезной. Ты не только человек, которому плохо и которому нужна помощь. Ты ещё способна что-то отдавать.
Для меня это было невероятно поддерживающим.

Огромная благодарность тренингу за друзей и интересные знакомства, все они - невероятные, прекрасные люди, которые остаются со мной уже на протяжении многих лет… Спасибо, что вы есть! Вы — лучшее, что случилось со мной в жизни!
Также благодарна тренингу за встречи. И даже те, которые оказались болезненными, считаю специально посланным уроком. Потому, что из каждой встречи что-то вынесла. Ведь каждый человек в каком-то смысле становился учителем.

И отдельно я благодарна Юрию Бурлану.
За пространство. За уникальные знания.
За возможность учиться осознавать себя не наедине с собой, а через другого человека, через различия, сравнение, наблюдение. За уменьшение в лексиконе местоимения «Я», хотя борьба с «яканием» всё ещё ожесточенно ведется и до сих пор нет уверенности, в чью пользу она закончится.
За язык, которым научилась описывать внутренние процессы и который вот уже очень много лет помогает мне искать.
За личное участие тогда, когда понадобилось поставить реальные границы и защитить пространство от разрушительного взаимодействия.

* И ещё тренинг научил меня просить о помощи.
Раньше мне было почти невозможно дать себе такое право. Ведь это я должна была быть той, которая спасает, выдерживает, помогает, вытаскивает.
Теперь могу сказать: иногда сила состоит и в том, чтобы попросить и позволить помочь себе, в особенности, когда твои нос и глаза уже ушли под воду...

* Есть ещё один результат, о котором мне особенно важно сказать именно после истории с Владом.
Одной из основополагающих тем тренинга для меня стала тема дегуманизации — того, как легко человек перестаёт видеть человека в другом, особенно если другой причиняет ему боль.
И именно тогда эта тема перестала быть для меня теорией.
Меня атаковали. Выносили личное в публичное пространство. Искажали мои слова и поступки. Попытки достучаться до меня продолжались через других людей. Всё это происходило в период, когда психика и тело и без того были истощены болезнью, бессонницей и хроническим стрессом. И при всём этом я не испытывала к Владу неприязни.
Это не означало, что происходящее было допустимо. Не означало, что я должна была продолжать общение, терпеть или снова спасать его. Наоборот, одним из важнейших моих открытий стало именно это: оправдание человека и защита от его действий могут существовать одновременно.
Можно видеть причины чужого поведения — и закрыть дверь. Можно не ненавидеть — и поставить жёсткую границу. Можно внутренне не превращать человека во врага — и при этом признать, что его действия опасны для тебя и от них необходимо защищаться.
Для меня это было огромной внутренней работой. Раньше эти вещи словно противоречили друг другу: если я понимаю и оправдываю человека — значит, должна оставаться рядом; если защищаюсь и ухожу — значит, должна признать его плохим и испытывать к нему неприязнь.
Оказалось, нет.
Защищать себя — не значит ненавидеть того, от кого защищаешься.
Я убеждена, что длительная неприязнь — в каких бы формах она ни проявлялась: страхом, обидой, раздражением, гневом, высокомерием, а в наивысшем своем проявлении — ненавистью — разрушительна прежде всего для того, кто её носит в себе. У меня нет компетенций превращать это убеждение в медицинское утверждение о происхождении болезней: моя история выздоровления слишком сложна, чтобы свести её к одной причине. Но субъективно способность не застрять в ненависти к человеку, который причинил мне столько боли, я считаю одной из опор своего дальнейшего восстановления.
И, возможно, одним из самых парадоксальных результатов этой истории стало то, что мне не пришлось выбирать между двумя вещами: оправдать другого или спасти себя. Можно было сделать и то и другое.

* Ещё одним результатом стало понимание границ собственной способности помочь другому человеку. Можно понять, оправдать, поддержать, дать время и шанс, создать условия для изменения — но нельзя осознать, захотеть и выбрать за другого. Его внутренняя работа и его свобода выбора остаются его частью пути. Для моей спасательской части это было особенно трудным открытием: вера в человека не должна превращаться в попытку прожить за него его жизнь.

* И ещё, по прошествии очень большого временного отрезка, тренинг помог мне увидеть-осознать свойства и особенности своей психики, а не только других:
собственную склонность к спасательству.
Потребность бесконечно отдавать.
Привычку брать слишком много ответственности за другого.
Способность идеализировать.
Катастрофизировать.
Смешивать понимание и оправдание человека с обязанностью терпеть его поведение.

На сегодняшний день могу сказать, что ещё не избавилась от всего этого окончательно.
Но я себя узнаю.
Иногда успеваю поймать механизм раньше. Иногда — уже после.
И постепенно внутри меня сложилась формула, которая сегодня важнее многих красивых теорий:
Понимать и оправдывать человека — не значит позволять ему разрушать тебя.
Видеть причины поступка — не значит снимать ответственность за поступок.
Сочувствовать — не всегда значит спасать.
Любить — не значит оставаться.
И уйти — не всегда означает перестать любить.

* И если попытаться увидеть через всю эту историю, что изменилось во мне самой благодаря тренингу, то, наверное, особенно ясно это видно именно в парных отношениях.
Когда-то мне казалось, что любить — значит прежде всего отдавать. Чем больше любишь, тем больше отдаёшь: сил, времени, внимания, заботы, себя. В этом не было жертвенности в привычном смысле слова — я действительно получала от отдачи огромное наслаждение. Мне нравилось заботиться, поддерживать, вытаскивать, наполнять собой пространство рядом с другим человеком. И сама эта способность никуда не исчезла.
Изменилось другое.
С Лоиком я узнала, что невозможно бесконечно нести на себе пару. Отношения — это общая лодка. В ней не существует бухгалтерского равенства: сегодня один может дать восемьдесят процентов, а другой — двадцать, завтра всё поменяется. Но в лодке всё-таки находятся двое. И если она движется только до тех пор, пока один из них способен грести, однажды она остановится.
С Владом пришлось узнать другую границу. Невозможно нести на себе другого человека. Можно понять его психику, оправдать, увидеть боль за разрушительным поведением, дать шанс — и ещё один шанс. Можно верить в его способность измениться. Но нельзя осознать за него. Нельзя сделать за него внутреннюю работу. Нельзя воспользоваться за него его собственной свободой выбора и воли.
Как бы сильно я ни старалась, второй человек всё равно должен сделать своё движение сам.

И только теперь я начинаю понимать, что отдавать — не значит тащить.
Наверное, это одна из самых существенных разниц между мной тогда и мной сегодняшней. Я всё так же хочу понимать человека. Всё так же стремлюсь оправдывать его, а не судить. Всё так же верю в отдачу и всё так же понимаю любовь прежде всего как действие. Любовь — это глагол: любить. А любить — значит отдавать.
Но теперь рядом с этим знанием существует другое: отдача не даёт мне власти над другим человеком и не возлагает на меня ответственность за его выбор.
С Русланом я учусь уже этому.
Не спасать. Не тащить. Не растворяться в другом и не требовать, чтобы он растворялся во мне. А оставаться двумя отдельными людьми, каждый из которых несёт свою часть общей жизни и иногда подхватывает часть другого, когда тому тяжело.

После рождения Алины эта задача стала особенно острой. Родительство меняет обоих, вытаскивает наружу усталость, тревогу, эгоизм, желание обвинить другого и потребовать для себя. И именно здесь красивое знание перестаёт быть теорией.
И здесь я снова вспоминаю слова Руслана о том, что после рождения Алины он каждый день раскрывает меня заново и заново влюбляется.
Мне кажется, сегодня я гораздо глубже понимаю смысл этих слов.
Человек рядом не обязан навсегда оставаться тем, в кого я когда-то влюбилась. Он меняется. Я меняюсь. Жизнь меняет нас обоих. И задача уже не в том, чтобы удержать однажды созданный образ другого, а в том, чтобы продолжать его раскрывать.
Наверное, поэтому сегодня любовь для меня всё меньше похожа на чувство, которое однажды случилось и дальше должно каким-то образом существовать само.
Любовь нужно создавать.
Снова смотреть на другого не через собственный эгоизм. Снова пытаться понять. Снова оправдывать человека, не оправдывая при этом поступок, который причиняет боль. Говорить. Договариваться. Отдавать. Принимать отдачу другого. Иногда нести его. И позволять ему нести тебя.
И при этом помнить: ни один из нас не может пройти внутренний путь за другого.
Наверное, раньше мне казалось, что любовь способна спасти человека.
Сегодня я думаю иначе.
Любовь не может сделать выбор за другого. Но она может создать пространство, в котором двое снова и снова выбирают друг друга сами.
И, пожалуй, именно эту разницу между мной тогда и сегодняшней я считаю одним из главных результатов тренинга.

Что осталось после всего
Насколько все-таки странно устроена человеческая жизнь...
Когда-то я искала смысл почти теоретически: что такое человек, зачем мы живём, почему поступаем так, а не иначе. Затем попала на тренинг.
Потом теория закончилась.
И я коснулась собственного дна психики довольно основательно.
Тяжёлая болезнь. Постковид. Бессонница. Страх смерти. Отношения, в которых слишком долго пыталась понять, оправдать и спасти другого. Необходимость уйти от человека, которого продолжала любить. Хронический стресс от мысли, что придётся разобрать по частям жизнь, которую строила пятнадцать лет.
Благодаря знаниям полученным на тренинге я увидела себя в состояниях, которыми не горжусь.
За некоторые свои реакции и поступки мне стыдно.
И мне не хочется уничтожать этот стыд удобным объяснением: «я была больна, значит, с меня нечего спрашивать». Болезнь, отсутствие сна, длительный стресс — это контекст. Он многое объясняет. Но объяснение не обязано становиться индульгенцией. Стыд вообще очень полезен - он является благодатной почвой для взращивания чувства долга перед другими.
Одной из основополагающих истин, усвоенных на тренинге стали слова: оправдывать нужно других, а себя — знать. И весь этот тяжелый опыт только вдохновляет меня на дальнейший путь оправдания других и осознания зла в себе…
Когда-то на тренинге я задала Юрию вопрос:
- Что делать, чтобы не сгореть от стыда, когда осознаешь собственный эгоизм?

Ответ был гениален и прост:
- Оправдывать других.

Сегодня я достаточно осознаю свою психику и понимаю, почему в определённые моменты была такой. И память об этом нужна мне ещё и затем, чтобы сказать себе: некоторые вещи я больше не хочу повторять. Я не хочу снова причинять другому человеку ту боль, которую можно было предупредить более ранней честностью, более ясной границей, более своевременным решением. Это не означает: я больше никогда ни от кого не уйду.
Скорее: мне очень не хотелось бы снова доводить отношения до точки, где уход остаётся единственным способом что-либо изменить.

С Владом мой почти одержимый исследовательский порыв слишком долго заставлял меня разбираться в человеке там, где уже нужно было защищать себя.
С Лоиком слишком долго лелеялась надежда, что человек изменится и передумает, или что узел когда-нибудь распустится сам.
Сегодня мне хочется раньше видеть, раньше говорить, раньше обсуждать условия и договариваться на берегу.
И ещё я гораздо меньше хочу судить.
Потому что, когда знаешь собственное дно, смотреть сверху вниз на чужое становится трудно.
Это не означает принимать всё.
Это не означает снимать с человека ответственность.
Просто теперь мне очень хорошо известно, насколько разными мы можем быть в разных состояниях. Я знаю себя деятельную, любящую жизнь, способную поддерживать других. И знаю себя после долгих месяцев без сна, боли и страха, когда психика выдаёт далеко не самые красивые свои проявления. Я не думаю, что человеку обязательно нужно падение, чтобы вырасти. И уж точно не всякое падение заканчивается подъёмом. Никаких гарантий там нет. Иногда страдание просто разрушает.
Но если уж моё падение произошло, мне хотелось хотя бы не оставить его бессмысленным.

Тренинг действительно стал для меня той самой точкой опоры, за которую я держалась, чтобы не исчезнуть внутри боли, страха и одиночества.
Амитриптилин совсем немного помогал — и очень часто сильный триггер или пережитый сверхстресс, коих в то время было предостаточно, всё равно отнимали сон. Тело медленно восстанавливалось. Люди на тренинге возвращали мне ощущение связи. Выход из разрушительных отношений убирал хронический стресс. Я продолжала искать, двигаться, принимать решения.
А потом появился Руслан.

Раньше мне было трудно сказать, что кто-то меня спас. Это почти противоречит моей внутренней роли: ведь спасать должна я.
Но теперь скажу: во-первых, меня спас Юрий и те навыки, знания и смыслы, которые смогла вобрать в себя на его тренинге. Во- вторых, Юрий снова лично спас меня, исключив разрушительный источник стресса, который не давал мне выздоравливать и нормально проходить занятия.
И, в третьих, Руслан тоже меня спас...
Я плыла сама, как могла, потом, благодаря Юрию, над водой показалась уже моя голова. А рядом с Русланом стало возможно не только доплыть до берега, но и поверить, что берег вообще существует. А может быть, без него я снова ушла бы под воду. Это мне неизвестно...
Зато знаю другое: я научилась просить и принимать помощь и не считать это слабостью.

Потом появилась Алина.
И моя жизнь снова стала другой.
Не бесстрашной.
Не абсолютно спокойной
Я всё ещё могу раскачать одну эмоцию до размеров внутренней катастрофы. Всё ещё могу слишком много взять на себя. Всё ещё учусь возвращать себе интеллектуальное пространство после полного погружения в материнство.
Но я гораздо лучше вижу, что происходит со мной.
Где заканчивается другой и начинаюсь я.
Где любовь. Где страх.
Где жалость.
Где желание спасти.
Где реальный человек, а где созданный мною образ.
Когда-то мне казалось, что главное — найти объяснение всему, что со мной произошло: почему заболела, почему так долго не могла восстановиться, почему одних людей пыталась спасать, от других не могла уйти, третьим не умела позволить помочь мне.

А сейчас я особенно ясно вижу ещё одну вещь: результат тренинга для меня проверяется еще и тем, что происходит в самых близких отношениях. Как я смотрю на Руслана, когда устала и хочется обвинить. Как смотрю на Алину, когда хочется подменить её путь своим страхом за неё.
Получается ли увидеть другого не продолжением себя, а отдельным человеком — и всё-таки остаться рядом, любить, отдавать, договариваться, расти вместе.

Сегодня мне уже не на все вопросы нужны ответы.
У меня есть Руслан.
Есть Алина.
Есть профессия, которой я выучилась.
Есть стихи.
Есть Франция, которую я увезла с собой, и Россия, в которую вернулась.
Есть люди, которых я любила и продолжаю любить — каждый теперь на своём месте в моей жизни.
Есть тренинг, который вырос в объеме, перестав быть частью маленькой меня, но стал частью нашей общей семейной системы, и нам троим уже, к счастью, никуда от него не деться. Благодаря ему мы меняемся однозначно в лучшую сторону и вместе с этим меняется к лучшему и наш жизненный сценарий...
И теперь вполне осознанно хочется сказать: сегодня я не та, которая никогда больше не упадёт. Таких гарантий жизнь не даёт.
Но та, которая теперь немного лучше знает, за что держаться, когда под ногами снова становится темно.
Наверное, именно это и осталось.
И мне этого достаточно, чтобы жить дальше.